Чтение онлайн

— Возьми, пожалуйста, — она протягивает мне аналогичный наряд и молчаливо просит меня его надеть.

Через шею с сильным треском стягиваю свою рубашку и швыряю дорогую тряпку на пол, а на голое тело спешно надеваю то, что новоиспеченный доктор предлагает в качестве стерильного обмундирования.

— Идем-идем, пусть побудут вдвоем, — Шевцов за руку вытаскивает жену из сильно освещенного помещения и забирает ее с собой. — Гриш, все под твою ответственность. Как только начнется, ты уйдешь и не будешь Наталье мешать.

— Да…

Ее здесь нет? Наталья покинула комнату? Ее осматривают или она на процедурах? По крайней мере я ее не вижу. Вот огромное окно, пустая, свободная от пациента, кровать, какой-то письменный стол, абсолютная стерильность — ни ее личных вещей, ни даже пластиковой бутылки с водой.

Осматриваюсь. Я здесь раньше не был. Строго, скупо, но в то же время дорого и очень аккуратно.

— М-м-м, — жалобный стон доносится из левого угла помещения.

Господи! Что это такое?

Она стоит, прижимая свои кулачки к губам, кусает запястья тонких рук, по-собачьи облизывая костяшки, щекоча фаланги и подушечки музыкальных пальцев… Почему она стоит? Разве это правильно или так надо? Может быть, Наталье лучше лечь или присесть, почему она свободно ходит по палате?

Подскакиваю к ней, но быстро замедляюсь, останавливаюсь где-то рядом, стараясь сильно не пугать ее.

Нет-нет! Она не плачет, тихонечко поскуливая исходит, по-видимому, то и дело накатывающей болью, проецируя прожитые страдания на слегка вспотевшее лицо.

— Ната, — убираю ее руки от лица, укладываю себе на плечи, бережно подтягиваю и с огромной осторожностью прижимаю ее к себе чересчур горячим рельефно выпирающим животом. — Давай-ка в кровать, а?

— Нет, — выдыхает в мою шею. — Когда ложусь, становится неудобно и тяжело. Задыхаюсь.

— Тебе так больно? — щекой прочесываю ее влажную макушку. — Болит, Черепашонок?

— Нет, не больно. И такую приятную, — пытается улыбнуться, но вместо этого страдальчески изгибает губы, — боль можно терпеть. Я ведь жду его. О-о-о, Божечки, почему так долго? Гриша?

— М? — не останавливая движения по волосам, опускаю руки ей на поясницу, легко сжимаю ткань и круговыми движениями массирую затекшую изогнутую дугой спину. — Что, Ната?

— Ты пришел?

— Нарушил твой покой? — целую женское русое темя. — Вторгся, «этот Велихов-козел»?

— Не-е-е-ет, — сильно выгибается, пальцами впиваясь в мои плечи. — Я очень рада, что ты здесь… М-м-м, малыш, малыш, что же ты там делаешь?

Кружу ладонями по женской пояснице, разминаю спину, слегка придавливаю воспаленное и болезненное тело к себе, раскладывая Наталью на свои грудь и живот.

— Наташа?

— Да? — немного отстраняется, пытаясь посмотреть на меня.

— Мне кажется, там мальчик, Черепашка, — рассматриваю ее лицо, задерживаясь на затуманенных то ли от боли, то ли от будущего счастья, ярко-голубых глазах. — Что скажешь? Давай, наверное, поспорим?

— Не буду спорить. Не хочу. М-м-м! Я этого не знаю, Гриша, — пожимает плечами и снова прикладывается ко мне щекой. Наталья двигает головой, лицом прочесывая мою грудь, прикусывает плечи, сжимая-разжимая пальцами прохладную ткань вынужденной хлопковой рубашки. — Тебе идет этот наряд, — хихикает. — Красивый! Ты такой красивый, Гришенька-а-а-а! — двумя руками обхватывает мое лицо, встает на цыпочки и целомудренно целует меня в губы. — Красивый… Очень-очень… Сильный… Хороший… Ты такой…

Господи! Зачем она так делает? Возможно, что Шевцова бредит или запросто галлюцинирует от терзающей боли? Это же ведь схватки, те самые ритмические внутренние сокращения, из-за которых она сюда попала почти четыре месяца назад?

— Мне все к лицу, Ната, — стараюсь не подавать вида, что разомлел слегка от давно забытого вкуса ее губ, от вкуса смешного детского поцелуя, выпущенного в болезненной горячке. Не обольщайся, «Гриша», Шевцова просто не в себе. Ну и что, пусть будет так, пусть хоть так целует… Хотя бы так! Раз о другом мечтать нельзя, находясь с ней рядом.

— Наташ, я хочу кое-что сказать тебе, — шепчу ей в волосы. — Послушаешь? Силы еще есть или оставим беседы на потом? Устала?

— Да-да, я слушаю.

— Это по поводу нашего контракта.

Ощущаю, как Наталья застывает и прекращает жизнедеятельность испускать.

— Ната?

— Ты хочешь его забрать?

Прости меня! Но я ведь не об этом… Ну? А чего теперь застыл, мудак?

— Нет.

— Гриша, всего одна ошибка, а ты…

— Наташа, я считаю, что нам нужно попробовать жить вообще без договора. Слышишь? Ты, ребенок и я. Ната?

Похоже, она не понимает, что я ей говорю, о чем прошу, в чем клянусь, и чего вообще хочу таким желанием добиться от нее.

— Пожа-а-а-а-луйста, — извивается, как будто бы находясь в агонии, мотает головой. — О, Господи! Не надо. Только не это, Велихов. Да что же ты делаешь со мной…

Стоп! Больше ни единого слова, одни лишь действия, да исключительно сторонние наблюдения — остальное, видимо, потом, все потом. О нас, о возможном солнечном совместном будущем поговорим с ней после, если все это переживем! Но сейчас уже не будем. Ни к чему все это. Да и я просто не смогу. Она ведь ничего не понимает, зато рычит, шарахается от меня и бьется о прутья, которых на самом деле вокруг нее вообще не существует, все нехорошее давно истлело, вымерло и быльем, похоже, знатно поросло…

— Вы кто? — нас, как обычно, неудачно прерывают. Медленно поворачиваемся с Наташей и в четыре влажных глаза смотрим на парочку мужчин, с улыбкой подмигивающих Шевцовой, одетых точно так же, как и я — в смешную униформу для врачей.

— Это отец моего ребенка, — через меня им тихонько отвечает.

— Очень приятно познакомиться. Ну, а как у нас дела, Наталья? Сколько там по времени прошло? Кому-то пора уже и честь знать, — все высказанное, кажется, один из этих, улыбаясь, адресует своему коллеге.

Ребята тут на публику играют, а у Шевцовой просто адски неконтролируемый болевой «понос». Ната внезапно вешается на меня, сильно тянет ткань, затем присаживается и гримасничает, словно умирает, а это ужасающее выражение на ее лице — та самая общепринятая посмертная маска для какого-нибудь музея женщин, прошедших через весь родильный ад?

— Вам, по-видимому, уже пора, папаша. Ожидайте, пожалуйста, там, в коридоре. К Вам выйдут после, и все сообщат. Ну что, Наташенька, идем посмотрим, как у нас дела. Есть ощущение, что малыш желает познакомиться, кому-то сильно надоело ждать.