Чтение онлайн

— Нет.

Чего и следовало ожидать!

— Сегодня попробуем догги и пососать? — продолжаю неудобный для Шевцовой разговор.

— Нет.

— Хочешь только по старинке? — подхихикиваю, пальцами растирая переносицу. — А полизать?

— Да и нет.

Твою мать! Надо было в контракте все же прописать какое-никакое сексуальное разнообразие. Скучно тереть ее в одной позиции. Мне тягостно, а ей все же неприятно. Все вижу по зажмуренным глазам. С раскинутыми в стороны ногами Черепаха просто ждет, когда я физиологически закончу ее пытку, окроплю живой водой гостеприимное тепленькое лоно, в сию минуту старательно санирующееся для меня. Это ведь прокатывает всего один раз, так сказать при первом близком знакомстве и интимном контакте, но во второй и третий мне хотелось бы видеть, что она тоже испытывает наслаждение и кончает, пусть с крохотной, но лаской в глазах. «Тоже», «тоже»? Это означает, что мне с ней было хорошо или я тупо оговорился? Нет-нет! Конечно, просто оговорился! Это мужское охренительное самомнение! Мы же в штанах, значит, уверенно и всегда подводим женщин к их радостно-визжащей кульминации. Поэтому…

— Я уже все!

Как я безумно рад! Она разделась — вопросов нет, а я увиденным весьма доволен — на Черепашьей меленькой фигуре, как всегда, великолепный эротический наряд. Очередной комплект из белоснежной полуграции и микро-трусиков, чтобы покорить мое недремлющее в этом направлении сознание. Член говорит «стойкое эректильное спасибо», но не я! Пока не я! Мало, скупо и, по-моему, не очень голо, все чересчур закрыто. Однако, я снимаю шляпу — вкус у Наташи на женское исподнее все же есть, подобрать на свою стройную фигуру оригинальный, неповторяющийся каждый раз, комплект ей однозначно удается. Я просмотрел в прошлую, единственную пока, нашу трехдневную встречу два, нет три, гарнитура первоклассного белья, а этот, видимо, будет умопомрачительным четвертым.

— Значит, приступай, — стараюсь быть грубым и пошловатым озабоченным козлом, но слюни все же громко и демонстративно сглатываю. Поэтому, чтобы скрыть восставшую из пепла немного увеличивающуюся в размерах заинтересованность, например, тем, что там в чашечках сокрыто и натирают ли эластичные вертикальные швы идеально круглые розовые соски, или есть ли сзади на трусиках тоненькие тесемочки, за которые я мог бы поддержать ее, выгнув спину и поставив даму раком, подкладываю руки себе под голову, прищурив один глаз, вторым нахальным образом указываю на пряжку своего ремня. — Мы с деткой ждем, Черепашонок! Возбуди и заведи нас. Белье бельем, но мы любим язычково-ручную терапию. Только зубы убирай и жирнее наслюнявь нас, головку поласкай, а кончиком языка уздечку заставь поплакать…

— Что это значит? — шепотом перебивает.

— Раздевай и ублажай, Шевцова, — проще объясняю. — Побудь радушной хозяйкой и приготовь меня.

То ли правда ни хрена не понимает, то ли демонстрирует сейчас свой сволочной и неуживчивый характер?

— Наташ, чем раньше разогреешь и поставишь, тем раньше сядешь на меня, тем раньше кончишь, тем быстрее баиньки отправишься, а там все заново. Ну! Время-то пошло. Давай-давай, — подмигиваю и подаюсь к ней пахом, размахивая пошло на кровати бедрами.

Наталья смотрит на мой ремень и крутит указательные тонкие, знаю, что сейчас холодные от ужаса, пальчики. Она ведь была замужем, значит, однозначно знает, что к чему, вероятно, хорошо осведомлена в вопросах мужской и женской анатомии — имеет же высшее, хоть и музыкальное образование. Так что за ступор тогда? Не пойму.

Ладно! Хватит! На хрена я так?

— Извини. Иди сюда, Черепашонок.

— Нет-нет. Хорошо. Ладно.

Шевцова опускается на колени, а я резко поднимаюсь и сажусь на зад, уперевшись ладонями в матрас, сильно раскачиваюсь на кровати:

— Уверена?

— Да-да.

Не сводя с меня своего сейчас немного влажного взгляда, расстегивает пряжку и вытягивает кожаный язык из петель моих джинсов, очень аккуратно и до усрачки медленно пропускает поясную пуговицу в петлицу и наконец-то вжикает бегунком замка. Ничего ведь не сделала такого, а я как будто пару «вдох-выдох» пропустил и вокруг речки, по нашей набережной не один круг отмахал. Умеет же, когда желание находит. Ну, Черепаха, ну стрекоза-егоза! С секс-изюминкой зверушка.

— Иди сюда, — подхватываю Натали под мышками и укладываю на себя. — Ну-ну, перестань. Довольно.

— М-м-м, — мычит, немного отклоняется назад, не принимает любезно заготовленную помощь, — Гриша…

— Я сам, сам, сам, — рассматриваю покрасневшее от стеснения лицо и двумя руками заправляю ей за уши волосы. — Хочешь на спине?

— Да, — прикрывает глаза и упирается ладонями в мои плечи.

Переворачиваю нас, стараясь весом не наглеть, удерживаю себя над ней, формирую то ли силовой щит, то ли человеческий парашют, а Наташа возбужденно суетится взглядом — смотрит то в глаза, то мне на щеку, то переводит фокус на шею, то куда-то вглядывается мимо меня.

— Волнуешься? — шепчу и дую ей в лицо. — Боишься? Пугаю? Большой или какой? Толстый? Тонкий? Кривой? Хромой? Ну что с тобой?

— Нет. Все хорошо. Да-да. Не страшно.

— Больно?

— Гриша, пожалуйста, не задавай вопросы. Просто…

— Трахнуть? И все? А поговорить, а полежать в объятиях, а поцеловаться после?

— Не надо. Все нормально.

А ну да! У нас же с ней контракт! Как я мог забыть такое жирное и уже подписанное обстоятельство?

Склоняюсь к ее лицу, но губами трогаю только румяную щеку и задеваю маленькую мочку уха. Она подставляется и выгибает шею.

— Здесь нравится? — касаюсь крохотного места за женской скулой.

— Угу, — дрожащий пульс яремной вены подтверждает сухой ответ Наташи.

— А здесь? — спускаюсь ниже и прикусываю шейно-ключичное сочленение.

— Угу.

Понятно! Все сухо, пресно и по протоколу. Не трогаю красивый верх, зато внизу ни в чем себе не отказываю. Трусы летят по швам, словно под мои руки все атласные нити были заточены. Наташка ойкает и сжимает меня ногами.

— Сменка ж есть. Чего ты? — ухмыляясь, задаю беспардонный вопрос. — Дорогое? Жалко, что ли?

— Нет, просто, — сглатывает и прикрывает веки, — не важно, Гриша, не важно. Пожалуйста…

Традиционно и без задора — я все прекрасно помню, не стоит, как недоразвитому, с глубоким вздохом повторять!

Наташка влажная, раскрасневшаяся, но все равно слегка зажатая. Растягиваю наши верхние конечности, скрещиваю пальцы на левых руках, а вот правую всего лишь обнимаю за основание запястья.

— Не больно? — еложу носом по ее груди. — Не больно, не больно, не больно, тебе не больно? Натали, Наташенька, Ната…

На последнем имени заполняю всю собой и сразу замираю, ожидая ее немого разрешения на продвижение. Жмурится, ерзает, подстраивается и угождает, ищет положение, в котором ей будет удобно, что-то даже шепчет, сильно выгибается вперед и бьется грудью, словно та несчастная птица, неосторожно угодившая в смертельно опасный для нее терновник.

Наташа отворачивается от меня и прячет взгляд, словно отрешается сознанием от того, что здесь с ней происходит, и еле слышно произносит:

— Пожалуйста, я уже привыкла. Продолжай.