Чтение онлайн

— Что? — поднимает брови.

— Он богатый? Финансово стабильный и успешный?

— Для меня это не важно, Велихов. Ты думаешь, я из-за денег, из-за страны и положения? Нет-нет. Мне нравилось, как он ухаживал за мной…

Он издевался над тобой, дуреха. Врал тебе и выставлял виноватой в том, в чем ты была права.

— … как слушал меня и восхищался моей игрой…

— Это ложь, Шевцова. Он играл с тобой, как хитрый и лукавый кот с глупой, но приговоренной к смерти, мышкой.

— Откуда ты можешь знать что-то об этом? И вообще, — левой рукой поправляет постоянно опадающий ей на глаза русый локон и обиженным тоном выдает, — ты попросил рассказать что-то о себе, потом сам подкинул интересующую тебя тему, а когда я начала приятные моменты из своего прошлого вспоминать, то оказывается тебе как будто все уже известно, а вся моя жизнь, по твоему мнению, гроша ломаного не стоит, откровенная фигня и неприкрытый фарс. Да уж, — она пытается отвернуться, я разрешаю, Наташа переворачивается и устраивается на противоположный бок, скрывая свое лицо от меня, — скучно, пресно и обыденно. Зато, Велихов, у меня было в жизни все стабильно. Я не знала горя, ни в чем не нуждалась, любила и была любима. Пусть недолго, но…

«Любила»? Скорее, влюблена! «Ты была любима»? Он наглым образом использовал тебя! До той поры, пока не раздавил как надоедливую не беременеющую, противно скулящую за недостижимым потомством, жалкую букашку!

— Сколько вы были вместе?

— В браке?

То есть? Был еще, так называемый, свободный, неконтролируемый, на двоих «полет»?

— Наташ… — приподнимаюсь и пытаюсь рассмотреть уткнувшееся в подушку женское лицо.

— С двадцати двух лет. Семь лет свободы, отношения без обязательств, моя учеба, его ухаживания, и четыре года официального, законного, брака. И те страшные двенадцать месяцев ужасного развода. Зато какой! Господи, — она притягивает кулаки к губам и прикусывает костяшки своих крепко скрюченных пальцев. — Мы можем уже сменить тему разговора?

Мне больше нечего сказать. На это даже нечего сочувствующего ей ответить.

Шевцова громко выдыхает и расслабляется, словно мышечный спазм наконец-то отпускает сильно сжатое тело. Она вытягивает руки вперед и пальцами правой неспешно выводит по ладошке левой какие-то крючки и закорючки. Так успокаивает себя или гипнотизирует меня? Я от таких непосредственных движений слегка балдею, если честно.

— Я могу юридически помочь, Наташа, — уперевшись подбородком ей в плечо, предлагаю слабый выход из сложившегося положения. — Если он обидел тебя физически… Слышишь? — укладываю поверх ее блуждающей руки свою и останавливаю суетящееся движение.

— Никогда муж не трогал меня, Гриша. Ни разу, никогда. С чего ты взял? — Наташа громко сглатывает и, схватив лишний воздух, вздрагивает телом и легко икает. — Сейчас-сейчас…

«Он любил меня»! Это я уже понял! Могла бы и не повторять.

— Когда его обман раскрылся и я устроила наш женский «разбор полетов» с отечественным колоритом…

— Это что еще означает, Шевцова? — спрашиваю с издевательским смешком.

— Ну, неконтролируемый ор, истошный крик, шум, гам и вдребезги разбитая посуда, — вполоборота отвечает. Дергает плечом и вымученно крутит шеей. — Гриш, ты очень тяжелый. Пожалуйста, сбавь обороты. Отклонись и ослабь хватку. В тебе центнер, что ли?

Рожей отстраняюсь, но спиной теснее к ее хиленькому телу прислоняюсь. Просунув под нее свои руки, сжимаю под грудью и еще плотнее прикладываю к себе. Шевцова крякает и тут же, как отключенная от жизнеобеспечения, обмякает.

— Он просил меня одуматься и остаться, — Наташа продолжает. — Говорил, что дети в нашем талантливом союзе совсем не главное, что мы можем быть счастливы только от обладания друг другом и что нам вместе хорошо. Спокойно, тягостно, зато стабильно. Еще сказал, что существует масса вариантов приобрести ребенка. Приобрести, приобрести… Ты понимаешь? Словно сделать интернет-заказ. Мы вносим авансовый платеж, оговариваем срок, условия и варианты поставки — курьер или самовывоз, возможно даже суррогатная мать, и нам в назначенный день, по случаю какого-нибудь праздника, например, мне на день рождения, преподносят губастого, сытого и довольного жизнью малыша…

Да! Словно вещь! И чем я от этой сволочи на сегодняшний день отличаюсь? Только тем, что согласился на своего, «собственноручно» сделанного, ребенка? Суть-то все равно одна. Контракт, беременные девять месяцев, рождение малютки, строгое воспитание и целомудренная на веки вечные испуганная одним зловещим пунктом в договоре мать.

— Я ведь почти согласилась на это, Гриша. Почти простила мужа и смирилась со своим вынужденным положением. Почти, почти, слава богу, что почти… Затем рыдала, сильно билась, сопротивлялась и не спала несколько ночей подряд, но на самом деле готова была простить его. Это был финал! Видимо, я сошла с ума, раз способна была забыть его циничную ложь, откровенное издевательство над моим телом, неоднозначные просьбы об усыновлении, искусственном зачатии, коровьем осеменении, слабые попытки образумить меня, дебильные увещевания и взывания к остаткам моего разума и даже совести, и жалкие попытки наладить отношения. Господи! Возможно, я действительно потеряла свою единственную любовь и в какой-то момент была не права.

— И он разбил тебе руку в наказание? Ты не послушалась и настояла на разводе…

— Нет, Велихов. Он не разбивал, — Наташа обрывает свою исповедь, странно и надолго замолкает. Слышу, что не спит, ощущаю шевеление, ерзание по ткани, нытье, по-моему, бормотание и какой-то жалобный скулеж. — Я сделала это сама! Сама, Гриша. Била крышкой по руке, зажав какую-то книгу в зубах, била, била, опускала и поднимала, стонала и ловила слезы из глаз, но прикладывала рояльный бортик о кости, пока не выбила из мозга всю дурь, которая снова прорастала сквозь меня. Нельзя жить с человеком, который подло обманывал и наглым образом использовал меня. Не доходило по словам, образам и действиям, пришлось пойти на крайние, решительные, но действенные меры… Боль отрезвила и привела в чувства. Восстановила адекватность и трезвость ума.

Едва ли, если честно. Но пусть тешит себя этой мыслью. Возможно, чувства к бывшему она навечно искоренила из мозгов, зато вбила сверхстойкое желание иметь ребенка во что бы это ей не стало. Единолично и от случайных мужиков.

Так вот почему у нее левая рука практически здорова, а правая… Мертва! Левая конечность «наказала» правую, сильно приложив последнюю деревянной крышкой музыкального инструмента, на котором их хозяйке, очевидно, больше не играть.

— И как? Полегчало? Выпустила пар? — не вынимаю душу на эмоции, спокойно констатирую факт. — Стало лучше? Стоила игра всех свеч, Натали?

— Наверное, да. По крайней мере, больше никогда мы с ним не пересечемся — ни лично, ни, слава богу, профессионально, а я навсегда запомню, с чем и с кем, с каким событием, связана моя травмированная рука.

Сама себе палач! Да уж! До этого я никогда бы не дошел своим умом. Такое даже не подозревал, не приходило подобное мне в голову. Она сильна и постоянна, хоть это напрочь отрицает, в своих стремлениях. Захотела стереть или запомнить — «хрясь» неоднократно крышкой по рукам!

— А что потом?

— Процедура развода. Я получила неплохие отступные согласно условиям брачного контракта — ты знаешь, в этом все же есть здравое зерно, — и некоторые бонусные средства, в качестве морального ущерба. Поль так и не смог оправдать мою травму в глазах скандирующей и поющей ему дифирамбы общественности. Все-таки есть что-то стадное в людских мозгах, — глубоко вздыхает. — Его ближайшее окружение и даже адвокат, впрочем, так же, как и ты, посчитали, что он, расстроенный и удрученный неизбежным разводом муж, слишком строго наказал свою молодую и непокорную жену. Бывший вынужденно выплатил мне неплохую компенсацию за так называемый моральный ущерб. Хотя физические увечья, как по мне, несоизмеримы с той суммой, которую я занесла на свой банковский счет. Вполне вероятно, что беспорядочные, хаотичные действия тех злодеев-врачей превратили меня в нечто, что только на бумаге здорОво и готово к воспроизведению себе подобных, а по факту, — Шевцова хмыкает и, по-моему, даже чешет нос, — кастрировано, профессионально и безжалостно стерилизовано. Гриш?

— Да?

— Ты не жалеешь о том, что…

— Никогда! — не даю ей сформулировать мысль, о сути которой догадываюсь и так.

Я всегда очень тщательно обдумываю ситуацию, всегда анализирую имеющееся положение, просчитываю возможные варианты развития событий на несколько шагов вперед, не поддаюсь эмоциональным порывам и не следую за каким-то выдуманным зовом сердца. Со мной эта мышца по душам не разговаривает, а в моем присутствии сердце всегда замолкает, у него просто нет права голоса, по факту, одна работа — перекачка крови и питание мыслительной оболочки непрерывно работающего мозга. Привык полагаться исключительно на здравый смысл и законность осуществляемых мною действий, хотя чего уж тут душой кривить, от навязанных самому себе правил могу и отступить, но опять же, когда вижу отличнейшую выгоду и осознаю в полной мере сложившуюся ситуацию. Я не принимаю спонтанно восставших из небытия решений и не иду на поводу внезапных эмоциональных нервных импульсов, а бесспорным доказательством моей прагматичности, приземленности, уравновешенности и откровенной, чего душой кривить, циничности служит наш с ней где-то гнусный и коварный, с подводными камнями, такой себе половой, суррогатный контракт.