Чтение онлайн

— Наташа, Наташа, поздно поворачивать назад. Это важный ужин, — отдельно подчеркиваю принадлежность, — очень важный, и чрезвычайно важный именно для меня. И потом, я уже заявил себя в твоей душевной компании, неудобно будет обмануть ожидания прекрасного видения у моих коллег.

— Но я тебе там зачем, Велихов?

— Потом ведь поедем трахаться, Черепашонок. Обещаю! Не переживай за это. Там тоже, как обычно, все в силе — бронь на размеченный полугодичный половой сезон. И потом, зачем нам лишние круги мотать? Совместим приятное с полезным. Пить не буду — торжественно сейчас клянусь и заверяю, сохраню мужскую кровь и сперму в чистом виде, и мое сознание вместе с членом на гребне бодрости подкатит к тебе, — указываю взглядом точное направление грядущего подката, — как к прекрасной наяде.

Наташка вздрагивает и поднимает на меня свой чем-то обеспокоенный взгляд.

— Гриша, мне кажется…

Похоже, начинается опять?

— Сегодня в восемнадцать ноль ноль, Шевцова, я заеду за тобой. Называй место, где мы можем встретиться.

— А кто там вообще будет? В честь чего этот вечер?

— Мой шеф, Наташа, и небольшой коллектив таких же профессионалов, как и я, все коллеги по моей работе. Это такой корпоративный вечер в честь дня рождения старшего учредителя нашей фирмы. У него сегодня юбилей, он, естественно, эту дату с помпой празднует. С помпой, с помпой, но все же не большой. Семья у Андрея по количеству живых душ очень скромная — он да его единственный сын Михаил, а все оставшееся, свободное или несвободное время, он проводит исключительно в кругу тех самых рабочих друзей. Так уж сложилось, всю жизнь отдал любимой работе, а вот личное, увы, не уберег.

— День рождения? — Шевцова улыбается.

Улыбка на ее губах — большая редкость. Значит, отлегло и у меня есть шанс?

— Но протокол там все же следует блюсти, Шевцова. Адекватное событию платье, неброский и спокойный макияж — носовой платок всегда со мной. Помни, скромная лицевая живопись украшает и без этого красивую женщину и не будоражит мою быстро закипающую от безвкусицы кровь. И еще, без кораблестроительных лесов в твоей пышной шевелюре, — трогаю очень крупный локон в ее высоко задранном хвосте. — Легкое, непринужденное, и естественно, Черепашонок, на твой исключительный вкус. Меня устроит, например, какой-нибудь непритязательный пучок. Легкий беспорядок, Натали, тебе идет.

Шевцова слушает меня чересчур внимательно, затем прищуривается, демонстрируя лукавую улыбку, откидывается на спинку кожаного кресла. По-детски крутится из стороны в сторону, то и дело задевая своими острыми коленями мои скрещенные ноги, нахально расположившиеся возле нее.

— Не любишь, когда женщина накрашена, Велихов? — не разжимая губ, через скалящиеся зубы произносит. — Макияж совсем не признаешь?

Это еще мягко сказано. Если прямо и откровенно, то чертовски не терплю! Вся эта херня, которую они наносят на свою кожу, все вычурные стрелки, собранные в безобразные складки тени на хлопающих, словно в гипнотической несознанке, глазах, безвкусно нарисованные брови, приклеенные кукольные ресницы и намазанные жирным маслом губы выводят меня на новый уровень злобного оскала и откровенного словесного издевательства над всем женским недалеким полом. Тут ничего не попишешь, безумный макияж — красная тряпка для меня. Аминь и черт бы вас, женщины, побрал!

— Не люблю, Наташа. Не выношу.

— Почему? — опираясь на подлокотники, подается на меня вперед. — Что здесь такого? Мы ведь хотим вам, мужчинам, нравиться. Сами просите нас увеличить грудь, заполнить губы силиконом, вколоть инъекции молодости в дряблую кожу, избавиться от морщинок, гусиных лапок, лицевых грозных складок, нарисовать новые брови вместо непослушных старых, но выщипанных под тот самый корень, чтобы удобнее было малевать; изобразить хитрый кошачий взгляд, добавить блеска на подвижное веко, сделать эффект влажных и щенячьих глаз…

— Я ведь об этом не прошу, Черепашка, а стало быть, я не все мужчины, которые об этом умоляют своих дам. Ты что-то путаешь, — ухмыляюсь и очень властным жестом укладываю ладонь ей на колено, сильно упирающееся в меня. — Стоять! Назад, — сжимаю крошечную чашечку и подтягиваю Наташку к себе между своих теперь расставленных на ширину плеч ног. — Откуда столько злобы и презрения, Шевцова? Желчь выпускаешь, пытаешься ненависть исторгнуть, ищешь, как ударить побольнее? Или это твой легкий флирт? Ты со мной, Черепашонок, так флиртуешь? Играешь? Пытаешься неумело соблазнить? — пробираюсь своей рукой дальше по ее ноге.

Холодное бедро, край плотной офисной юбки, отсутствующие чулки — то, что доктор прописал! Сильно сжатые ножки и вцепившиеся ручонки до сильно выступающих костяшек пальцев — есть, определенно есть, где моей фантазии погулять.

— Боишься, боишься, боишься. Меня? Ну не стоит, Ната, не надо, не пори чушь. Я тебя разве пугаю? Никак, бедняжка, не привыкнешь к моим рукам? Приручу, приручу непокорную Черепашку, — двигаюсь вверх, задеваю тоненькие трусики и укладываю свою бесцеремонную ладонь на зажатый ножками женский треугольник. — Отпусти, отпусти, открой для «Гриши» свой пряничный домик, — шепчу ей в ухо и туда же внутрь запускаю свой язык. — М-м-м-м! — хозяйничаю в мелкой раковине и не прекращаю наглых игр между женских ног. — Дрожишь, Наташка, а киска сильно подтекает — ты течешь и жаждешь продолжения. Здесь? Хочешь прямо здесь? На столе?

— Добрый день, Наташа…

И тебе, Смирняга, чтоб тебе ни дна ни покрышки, долбаный привет! Какого хрена, Леша? Чего тебя нелегкая принесла в наш с Натали кульминационный момент?

— Гриша! — Смирнов рявкает, я неспешно убираю руку из трусов его стеснительной секретарши и выпрямляю спину.

Какой пурпурный цвет у Черепахи на лице! Чуть маленькая девочка не плачет! Ох-ох-ох, строит хитрую стесняшку! Да будет ночь, Шевцова Натали! Будет порка и не только в миссионерской позе, по старинке, на спине!

— Я жду тебя сорок пять минут, Леша. Это, — хмыкаю, — откровенное неуважение к своему деловому партнеру, — смотрю куда угодно — в окно, на подоконник, на женскую макушку, но к другу не поворачиваюсь лицом.

— Я ведь уже на месте, вот он я! Приехал, Велихов, и готов тебя принять. Ты привез свои доверительные грамоты?

Естественно! Наши уставные документы, наш договор, наши молочные клятвы о том, что ресторанный бизнес останется навсегда в «семье». Отрываю зад от стола, поправляю свой пиджак, забираю папку и прохожу в любезно открытый кабинет насупленного и очень злого «биг-металл-босса».

— Ты, блядь, охренел? — шипит мне в спину Леша, быстро закрывая дверь. — Гриш, ты что? Какого черта, в самом деле?

— Вот документы, Смирнов, — резко разворачиваюсь и сую пластиковую папку в сильно раздувающийся от негодования Лешкин нос. — На этом все! Я выхожу из состава учредителей, владельцев, руководителей. Дармовой жратве конец! Пора поститься, а то я разжирел.

— Однозначно! Все из-за нее? — кивает головой, указывая на дверное полотно, так элегантно отрезавшее нас с ним от смущенной, покрасневшей, секретарши.

— Леш, — корчу недовольную, уставшую от всех нравоучений, мину и зашвыриваю через свое плечо папку на письменный стол, — об этом разговаривать вообще не будем, и тем более с тобой. Я ведь не пацан, которому ты, по-видимому, намерен всыпать порцию моральных истин. Обойдусь! К тому же меня тебе не переделать… И именно тебе, у которого баб было больше, чем у Наташи мелочи по номиналу в ее дамском кошельке. Кстати, твоя Оля в курсе, как ты вояжировал, когда жил один?

— Не касайся моей семьи! Не смей! Решил на понт взять, от себя внимание отвести? — Смирнов сжимает руки в кулаки и становится в угрожающую стойку. — Еще раз тронешь липкими словами мою Олю…