Чтение онлайн

— Я мать, Гриша! — выкатывает незыблемое.

— А я отец, Наташа, — рычу в ответ.

— Мать важнее, — отходит от меня, отворачиваясь, еще какую-то ересь бубнит, от которой у меня стынет кровь и коротит мозговую деятельность. — Мать у малыша одна! Это его единственный светоч в темноте, в кроткой жизни! Его направляющая линия, а отец…

— Ты больна? — шепчу и расчесываю себе затылок.

— Что?

— Головой тронулась? Дура!

— Ты…

— У нас контракт, Шевцова! — обхватываю женский локоть и, сдавив, словно тонкий прутик, подтягиваю «чудо чудное» к себе. — Контракт, Наташа! По которому у нас одинаковые полноценные права на ребенка, который мой так же, как и твой. Поэтому…

— Да-да, — она вымученно улыбается и как будто стонет, — да-да, ты прав. Я ошиблась, извини, пожалуйста! Но о большем, чем уже указано в том договоре не проси.

Вот и поговорили! Просто охренеть!

Когда у вас спрашивают о самочувствии, состоянии здоровья или о положении ваших дел, о настроении на день, неделю, месяц то, что, как правило, принято воспитанным людям отвечать? Вариантов, безусловно, много и зависит от того, кто спрашивает, каким тоном, твой друг или твой враг…

Слезы сильно мылят окружающую обстановку, горло саднит и чешется от воздуха, обжигающего мою гортань, щеки парусят, язык не помещается во рту, пот адским градом льет, но ноги неустанно мотают живые километры. Сколько их уже? Десять или больше? Не помню, если честно, или тупо не уверен, на каком-то этапе просто перестал считать. Передвигаюсь, не спуская с асфальтовой беговой дорожки взгляд, не задумываясь над тем, какой делаю по счету километраж…

Мы ведь больше не общаемся с Наташей! Не общаемся! Не разговариваем о жизни, о планах, о положении дел. Только «привет-пока» и «как дела». Как так, сука, вышло? Есть же гребаный контракт! Она обязана! Обязана мне! Мне! Мне! В ее прекрасном положении я целиком и полностью «виноват». Да что я за рохля, блядь, такая, раз позволяю собой крутить какой-то напичканной родильными гормонами радости бабе? Она старается избегать наших встреч вне больничных стен, когда вынужденно — я же вижу, вижу, вижу, все, сука, вижу, — пересекается со мной под кабинетом у доктора, ведущего ее беременность. Я нужен ей только по причинам сдачи дополнительных анализов, при проверке крови на новые инфекции или просто для успокаивающей моральной поддержки, когда Шевцова вдруг разуверивается в себе и в системе обеспечения медицинских услуг для будущих мамашек. Хотя в последнем случае я вряд ли смогу быть ей полезным. Не хочу играть роль подушки безопасности, на случай «если вдруг», «как быть» или «стоит ли что-то из предложенного брать».

Торможу возле речной кромки, присаживаюсь на корточки и опускаю очень низко голову. Свешиваю локти на коленях и, раскрыв рот, пуская слюни на песок, шиплю, рычу, плююсь:

«Устал, устал, устал! Больше не могу! Сука ты, Шевцова! Сука! Жалкая сучечка… Раздавлю!».

Разве я ее обидел? Да не припомню что-то такого! Подкалывал — да, шутил — да, пытался фонтанировать идеями — было неоднократно, распушивал перья — это, как всегда; хотел угодным быть, хотел просто трахать так, чтобы и она была под впечатлением и не стеснялась меня. У нас ведь в этом направлении тоже был контракт. Но с момента оглашения наконец-таки достигнутой цели наших интимных встреч, словно ведьмовская бабка пошептала. Шевцова усиленно делает вид, что никогда не видела меня, а уж тем более, не спала со мной, а ребенок, которого она под сердцем носит ей курьерской доставкой старый аист, блядь, на крыльях верности принес.

— Что надо? — хриплю в телефонную трубку.

— Не ори, Гришаня! — младший деловой партнер спокойно оглашает. — Ты проморгал дело…

— И?

— Не перебивай меня, — шипит в ответ. — Велихов, что с тобой?

— Я в отпуске. В отпуске! В отпуске! А ты контролируешь меня звонками ежедневно. Я…

— Устал? — похоже, Ланкевич прикрывает рукой микрофон, голос звучит глуше и словно из глубокого подземелья. — Старик, я все понимаю, но упертый черт в бешенстве. Ты слил дело, пацан пошел по нехорошей статье, ему ведь только двадцать лет. Слышишь?

— Он изнасиловал свою девушку, Миша. Ты прекрасно знал об этом, когда торжественно вручал мне материалы грязного дела. Я всего лишь тщательно их прочитал. Ты…

— Там шито белыми нитками, ты же это тоже знаешь, — Ланкевич пытается на жалость продавить меня.

— Анализы не врут, Миш. Потерпевшая сторона затребовала дополнительный смыв в не приблатненной клинике и, чтобы ты знал, результат оказался в точности таким же. Так что…

— Его отец большая шишка в градоуправлении, — кажется, начинает продавливать меня.

— Да похрен мне на его отца, если честно. Он взял силой свою давнюю, и слава Богу, совершеннолетнюю подругу, которая осмелилась написать заявление и стать предметом охренительного обсуждения во всей их блядской тусовке. Так что, мой ответ — дело я не сливал, а тварь получит по закону то, на что настраивал свой член, когда силой шпилил девочку. На этом все?

— Отец хотел бы поговорить с тобой, — очень, очень-очень, и еще раз, очень неуверенно произносит.

— Зачем? — выпрямляюсь и разминаю ноги, поворачиваюсь из стороны в сторону, растягиваю плечевой корсет.

— Велихов…

— Решили избавиться от меня? — хмыкаю и злобно улыбаюсь. — Ловко и весьма удачно. Подходящее время выбрали, да и повод отменный. Я ведь бабки в наш общак не засчитал.

— У тебя что-то происходит в жизни? Этот неожиданный отпуск, твоя предвзятость в деле, странные перепады настроения. Это очень непрофессионально, да и ты словно сам не свой.

— В смысле? Я на допросе? Это наша перекрестная пикировка? Ты закидываешь наживку, я ее ловлю, а батя твой подсекает и вытягивает меня на берег, вскрывает пузо и потрошит мою икру, которую ты размешиваешь, а затем по баночкам фасуешь? Мне нужно убираться из конторы? Чего тебе надо, — за каким-то чертом издевательски добавляю, — мой добрый верный друг?

— Нет! Отец спрашивает всего лишь о твоем настроении, состоянии. Этот отпуск выглядит подозрительно — середина ноября…

— Он сам его мне дал! Я, сука, заслужил отдых. У меня есть планы на оплачиваемое законное безделье. И я точно не обязан отчитываться, тем более перед тобой и твоим папой, как я провожу его. На этом все? Когда могу заехать, чтобы забрать свои вещи?

— Ты неправильно понял, — откатывается назад. — Старик, остынь. Слышишь?

— Когда?

— Да никогда! Черт бы тебя подрал! — орет мне в ухо.

— Значит, я могу быть свободен? У меня дела.

— Что с пацаном делать? — продолжает прогибать.

— Закрывать! Пусть в окружении уродов о судьбе своей токует.

— Велихов, ему всего лишь двадцать лет. Он попадет на зону, где с насильниками не церемонятся. Ты ведь знаешь…

— Пусть порвут папенькиному сынку очко, возможно, тогда он в полной мере осознает, что испытала та молодая женщина, когда блатная гнида самоутверждалась своей неконтролируемой силой за ее счет. Я разговаривал с семьей потерпевшей, Миша. Это не бедные люди. Да, без положения, но финансово достойно обеспечены, к тому же ее отец имеет вес среди военных. Он кадровый офицер, хоть и в отставке. Они имеют средства, а девочка старательная, положительно характеризующаяся в своем учебном заведении, к тому же отличница, выпускной курс в универе, есть опыт в волонтерской работе, но вот с парнем ей не повезло. Он должен отработать долг и искупить свою вину…

— Ты не профессионален, — слышу, как громко дышит в трубку, словно обдумывает нехорошее предположение. — Не профессионален, предвзят, обозлен и не контролируем. Это все из-за семьи? Из-за того, что случилось тридцать лет назад с твоей сестрой? Ты проецируешь свой случай на то, что произошло с этими людьми. Пацан не виноват, а девчонка-умничка — кто же спорит! Но согласие на секс было получено, она не сопротивлялась, к тому же он при каждой встрече утверждает, что просто слишком грубо взял, хотел попробовать кое-что иное, на экзотику парня потянуло, скажем так — не ту игрушку подобрал.