Любовный бред
Шрифт:
Обожала тряпки, знала все секонд-хенды Москвы, Питера, Поволжья и Парижа и слыла на тусовках маяком стиля. Руками могла смастрячить все – от юбки до пальто, от колье (проволока, прибрежные стеклышки, ракушки, перышки, пуговички) до светильника, от тряпичной куклы до садовой скульптуры, от стула до антикварного буфета из найденных на помойке фрагментов. Умела разобрать и собрать двигатель, починить часы, унитаз, проводку. Построить дом. Ее дачу с витражами и самодельной мебелью – мореный сруб под зеленой черепицей в зарослях черемухи, сирени, жасмина и шиповника – снимали для всех дизайнерских журналов.
В общем, Лёля эта в прямом и переносном смысле, не покладая прекрасных неухоженных рук, возделывала свой сад.
Железной хваткой воспитывала двух кобыл-внучек, двух же русских борзых сук, старую карликовую таксу Цилю, также суку, и древнюю свекровь (от первого мужа), тоже суку порядочную и тоже, кстати, Цилю – в параличе, но здравом рассудке, почему, видимо, и выбрала из двух ненавидимых зол, сына и невестки, меньшее. После этого первого охламона, навеки уползавшего из дома в слезах и буквально нагишом, будучи застигнут в супружеской спальне – отнюдь не с девкой, это бы ладно, а с таким же голым мудаком, – неунывающая Лёля турнула еще троих мужей, обновляя их парк, как и машины: каждый раз – новейшая модель, с меньшим и меньшим пробегом… Очередному мужу обычно бывало тридцать, иногда меньше, но – ни минутой больше. (Теперь тридцать было уже ее сыну, балбесу – в папашу-пидора – и бездельнику, которого Лёлька обожала, правда издали, ибо давно сплавила на всякий случай в Лондон, женив обормота на своей подруге-англичанке, средних лет оторве, баронессе с дизайнерским уклоном и бизнесом. Только в письме из родового замка стервец признался в грехе молодости, и Лёля где-то на Ставрополье отыскала его внебрачных и никому не нужных близняшек Соню и Саню.)
В семье из шести теток, четыре из которых были, как сказано, суками, а две – беспризорными акселератками, мужскую нишу закрывала, само собой, Лёля: финансы, решения, дисциплина. Работала как лошадь. Пила, надо признать, примерно столько же. Курила полторы-две пачки в сутки. Спала, с кем, когда и где хотела. В обязательном порядке, какой бурной ни была бы ночь, поднималась в семь и рулила в фитнес – плавала, качалась и медитировала. И все ей на пользу! Ну можно не влюбиться в такую бабу? «Лёлечка у нас приколистка», – отражали суть внучки (не суки, но кобылы, если помните).
Шеф Лёва был одним из тех, чье имя, можно сказать, легион. Довольно быстро оба исчерпали свой сексуальный интерес и перевели стрелку на рельсы нежной дружбы. Лёва, точно хороший еврейский сын, устраивал для Лёли презентацию всех своих девушек. Советовался. Экспертизу Лёля итожила кратко и емко: супер. Или: щучка. Или: мандавошка. Или: блондинка (могло относиться к любой масти, как психологический тип). За самых удачных хлопотала: «добрая девочка, не твой случай, брось, пока не поздно». Лева слушался неукоснительно.
И вот, значит, эта великолепная Лёля гуляет пенсию. На ней – розовый, отчаянно декольтированный бархатный комбинезон «диско» с зеленым кушаком, короткие зеленые сапоги с вышивкой, ошейник из пунцового бисера с бутылочным стеклом – все самострок, включая вышивку на сапогах.
Честные морщины у глаз и губ искупаются сиянием зубов (подлинник). Седой ежик прикрыт тюбетейкой: серебряное шитье по малиновому с черным бархату, этнографический раритет, подарок дивного узбека (роман в ташкентской экспедиции по архитектурному надзору за строительством новых объектов на месте разрушенного города). В ушах – длинные зеленые кораллы в серебре (1985 год, первый индивидуальный заказ: дача в Гульрипши, потрясающий грузинский скульптор; отдалась на рассвете, по дороге с пляжа, на цоколе памятника Ленину в санаторском парке; впоследствии резал себе вены – Гия, понятно, а не Ленин). Три крупных малахита на мозолистых пальцах (ювелир из Питера, лютый февраль, пили в засранной коммуналке трое суток подряд, не вылезая из постели с видом на Петропавловку; дрались подушками, кусались и сочиняли «Залп Камасутры по-зимнему с картинками», ржали до икоты, ах до чего хорош был парень! Помер, бедный, от цирроза в прошлом году, жена звонила, на похоронах обе плакали, обнявшись).
– Вот они, лучшие ноги России! Обожаю! – кричит Лёвка.
– Уйду от вас, модернисты-рококосы! Укроп буду выращивать, пенсию дали три тыщи, бляди! Мне, ветерану! – била чечетку Лёлька.
– Я тебе уйду! – грозил кулаками Сергуня, дружок с горшка, оба архитектурные детки, одноклассники, одногруппники, никакого секса. – Уйдет она, видали! – (Сергуню она любила, как брата, и одному прощала занудство и буквальность неумелого юмора.)
– Уй, Ольга Николавна, где такую обувку дают клевую?
– Места знаю, крошки, поживите с мое!
– Несколько слов для наших телезрителей, – глумился стареющий эстет Павлик по прозвищу Паша Эмильевич. – Что чувствует красавица на пенсии?
– Отвращение к мужчинам старше сорока, – усмехается пенсионерка. – И вообще, – Лёля остановилась, подбоченясь. – Самое время мне замуж, пацаны. А то живу, как монах, ей-богу.
Оглядела аудиторию, и хмельной взгляд упал на Севу, которого с первого дня припечатала «Допризывником» за тощую юность и стрижку почти наголо. С виду совсем школьник, длинный губошлеп с острым кадыком и голодными глазами. Ах, что за честные, голодные, прозрачные глаза… Матиуш, королевич-сирота, майка поверх рубашки, выпуклый детский лоб. Севыч явился с молоденькой женой-студенткой, оба стеснялись чуть не до слез.
– Да вот хоть за него! – Лёля раскрыла объятия и упала со стола прямо на руки к Допризывнику. Обняла за шею и осторожно поцеловала в глаза.
Сева от ужаса и смертельной неловкости прижимал Лёлю к груди все крепче, маленькая стрекозообразная жена в огромных очках неуверенно хихикнула и побагровела. А Допризывник вдруг оступился – и, не удержав равновесия, рухнул на колени. «Ой, Ольга Николавна…» – «Это я, Оля», – улыбнулась Лёля и, разжав длинные окоченевшие руки мальчишки, тоже опустилась на колени. И, словно детсадовцы под столом, коленопреклоненные, пенсионерка Ольга и отрок Всеволод, забыв все на свете, включая стрекозку, положили ладони друг другу на щеки, а руки у них были почти одинаковые – большие, с длинными мосластыми пальцами и короткими чистыми ногтями, – и стали тихо, испуганно, обмирая от новизны ощущений, целоваться.
Целование – ритуал очень специальный и отдельный – для тех, кто понимает. Эротики в нем больше, чем во всей Камасутре, китайских трактатах об искусстве плотской любви и фильме «Эммануэль» вместе взятых. Целоваться можно и нужно бережно. Никаких засосов, вывороченных губ и мокрого языка – боже сохрани!
В угол рта. В крыло носа. В подглазную впадину и собственно в закрытый нежным веком глаз. В небритый для солидности подбородок. В хрящик уха над серьгой, так называемый «козелок». В висок, прямо в голубую жилку. В переносицу – это особое приключение, место между бровями покрыто незаметным пушком, и его следует едва касаться губами, ощущение – будто целуешь птичку. И снова в углы губ, пьяно, пьяно, пьяниссимо…
Ничего подобного за пятьдесят пять лет бурь и райских наслаждений Ольги Николаевны Баунти (бессрочной ягодки) не было, а в двадцатитрехлетней жизни Допризывника – само собой. Откуда?
– Э, – тронул ее за плечо Сергуня. – Прекращай, стервь ты бессовестная!
Маленькая очкастая жена захлебывалась ревом, уведенная девчонками в сортир. «Не обращай, она у нас такая, чумовая… Баба классная, но крыша, понимаешь… да у нее две внучки, чего ты! Ну подумаешь, мужика твоего чмокнула. Да хрен с ней, забудь! Она у нас вообще такая… Бешенство матки, поняла? Всех тут перетрахала, мы уж привыкли. Умой рожу-то…» Славные девчонки.
Из конторы они уехали вместе, на такси, Лёля пьяной за руль не садилась, вы что! И продолжали целоваться всю дорогу. Целовались в лифте и, отпирая квартиру, Лёля долго не могла попасть ключом в замок, потому что Сева целовал ее седой затылок – точнее, впадинку под ним.
Трем сукам сказала: «Лежать, свой», свекрови, немедленно и картаво, как стая воронья, запророчившей из своей комнаты, крикнула: «Цахес, идите к чертовой матери!» Внучкам просто дала отмашку – не до вас, родные кобылы.