Чтение онлайн

– Ну вчера…

– Вчера! Ну не прелесть? А чего ты сразу его не привела, вместе с собакой? Может, он у нас поживет? Может, мне ему ботиночки прикупить? Чего это он среди зимы в кроссовках? Давай поможем отличному парню, у него работы небось нет?

– Что ты несешь, Уленька? – Женя поджала губы. – Я все-таки мать твоя.

– Ах, ма-ать? Не сестра, нет? Младшая? Мамочка, он ведь жиголо, это ж поперек морды написано! Красавчик, альфонс безработный!

– Да с чего ты взяла, что безработный? Нормальный мужик, собака у него дорогущая, вся в складках такая, знаешь?

– Мозги у тебя в складках, мать, вот что. И нечего ему к нам ходить. Обворует, и хорошо если по башке не даст своей клюшкой. Он что, хромой?

– Дура, ты, Уленька. Да, прихрамывает, и что? Его это не портит.

– А как же вы с ним тюр-лю-лю? Ножка не мешает?

Женька расхохоталась.

– Знаешь, он мне чего сказал? Ты, говорит, как амазонка. Они, говорит, себе правую грудь выжигали, чтоб стрелять из лука не мешала. Два сапога мы пара, понял, дуралей?

Дима неплохой оказался дядька, но, если честно, и вправду темноватый. «Сестры» мало что знали о нем. Какая-то непонятка с женой: то ли в другом городе, то ли вообще умерла. Работа тоже невнятная, командировки, толстые пачки денег. Как-то раз Ульяна без спросу полезла к нему в карман куртки за сигаретами и наткнулась на пистолет. Рассказывал, что колено ему прострелили в армии, служил в конвойных частях, в лагере. Во время побега зек шмальнул. Каков сюжет? Уля загорелась, стала звать в передачу. «Спятила?» – сказал Дима и вдруг погладил по щеке, костяшками пальцев, заглянув в глаза со своей невозможной улыбкой. Улю как ошпарило.

Женька проходила свой ежегодный профилактический курс, неделя в клинике. Уля взяла отпуск. Дима уже месяц как жил у них со своей знаменитой собакой.

– Янчик… – позвал Дмитрий по-своему и пальцем погладил по бровям, отчего Уля сглотнула и закрыла глаза. – Уль-янчик…

Пальцы у него невероятные. Такими, подумала почему-то, только сейфы вскрывать. Петька мирно сопел в коляске на балконе, и на миг, чего никогда с ней не бывало даже в прямом эфире, Уля совсем позабыла о нем. Пальцы на шее, на ключице, на груди… Два крепких полноценных плода, радость за комплект которых вдруг горячо ударила в Ульяну изнутри, как язык в своды колокола.

Несколько, а именно пять раз в эту ночь Уля, она же Янчик, воспаряла в неведомые ей доселе выси и кусала свой кулак до крови, чтобы не закричать и не разбудить Петяшу. В последний пятый раз, уже под утро, она заплакала и спросила сквозь слезы: «Кто ты, чертов Дима?» Он тихо рассмеялся и не ответил. И она спросила тогда о другом: «А Женя?» Дмитрий помолчал, по очереди, один за другим, целуя ей пальчики.

– А какая проблема? Я вас обеих люблю, и тебя, и твою мать…

– Какую мать? – испугалась Ульяна.

– Янчик, вы кого решили обмануть? Женя подделала паспорт, извини меня, бездарно. Хотя чего уж проще исправить 54-й на 69-й. И другие документы я проверил, девочка моя сладкая. Я стреляный воробей, во всех смыслах. Ну-ну, не бойся, – Дима ласково надавил ей ладонью на плечо, и Уля послушно легла. – Вам с мамой меня бояться нечего. Все будет очень хорошо, я парень надежный.

Ульяна, немедленно поверив, вздохнула со всхлипом и рухнула в сон. А Дима встал, покормил Петьку кашей с яблочным пюре и поехал в больницу.

И прожили они так года два. Каждая, не ропща, ожидала своей очереди, Дима же властью не злоупотреблял, любил обеих, как обещано, равно, щедро, надежно и великодушно. Живут же на востоке, даже и в наши дни – по двое-трое с одним мужем, а если муж побогаче, то хоть пять жен, никто не ограничивает. Конституцией, между прочим, не запрещено. Или запрещено? Уля на работе порылась, но ничего конкретного не нашла.

А когда Дмитрий не вернулся из «командировки», мама и дочка вдруг поняли, что нет у них ни одной нитки, чтобы потянуть за нее и узнать хоть что-нибудь. Можно было, конечно, показать фотографию по телевизору, уж это-то Уле – как нечего делать. Но чего-то побоялась. И без фамилии как-то глуповато. Да и не сказать с уверенностью, Дмитрий ли он вообще, а то может, допустим, Лёха или там Григорий. Правду говорил, уж очень все было хорошо, честное слово. Так классно, что совсем не хотелось копаться и до чего-нибудь докапываться.

Петька первое время скучал, спрашивал. И Фраер, серый пес в складках, долго еще лежал у дверей, тяжелой головой на лапах, ждал.

ПОПОВНА

Случилась эта незначительная история в давние и незапамятные времена, когда у людей еще не было компьютеров и связанных с ними удобств, и печатать различные тексты приходилось на пишущих машинках. Женщин, которые зарабатывали перепечаткой рукописей, называли машинистками. Еще раньше машинистки фигурировали в обиходе как «пишбарышни», что звучит не только коряво, но и довольно пренебрежительно, и вообще, согласитесь, унижает достоинство женщины, тем более самостоятельно трудящейся, как та же машинистка Ксения – без чьей-либо поддержки и материального участия, будучи матерью-одиночкой и одновременно сиротой в свои неполные сорок лет.

Ксению я запомнила не случайно. Мы в свое время рожали с ней в одной палате, и у нее с Божьей помощью родились близнецы. Как такое не запомнить. Не каждый день рядом с тобой лежит женщина, кормящая по-македонскиь с двух рук.

Тогда, в роддоме, Ксения, как и все мы, от нечего делать много о себе разболтала лишнего. И, в частности, что является не только машинисткой-надомницей, но и одинокой матерью без мужа и даже любовника. Об этом, кстати, мамашки и сами догадывались и подозревали. Потому что Ксению никто не навещал. Только отдельные подруги. И еще батюшка. В смысле, еще живой в ту пору отец и он же священнослужитель – когда в цивильном, а когда и в рясе. То есть Ксения, проще говоря, была поповна.

Милая и очкастая средних лет поповна Ксения, зарабатывающая на жизнь перепиской всяких рукописей (в том числе и антисоветских) на электромашинке «Олимпия», призналась, что всегда очень хотела детей, и даже вышла для этого замуж (без любви) за молодого дьякона. Семь лет прожили, однако без толку. И дьячок с горя постригся в монахи, оставив Ксению соломенной вдовой. Было же ей к тому времени тридцать три года. «Как Христу», – смущенно улыбалась эта, скажем так, мадонна и счастливая мать двух безымянных дочерей.

И вот как раз под Пасху ей приснился сон. Будто бы слетает к ней с крыши птица типа голубя-сизаря, из тех, что на помойках шакалят, и говорит ей на незнакомом языке, однако Ксения понимает: на будущий год родишь детишек, греха в том нет, а мужа не ищи.

Ксения к отцу: так и так, что делать? Папа головой покивал, перекрестил: «Не нам решать, как уж Бог управит». Вот какой разумный батюшка. Можно сказать, толерантный, что для православного священника вообще нетипично.

И вызывает раз Ксению на переговорный пункт почтового отделения подруга – девочка одна из машбюро. Срочная, говорит, халтура, давай, говорит, пополам. Ксения поехала за рукописью – а там страниц шестьсот, и почерк, как у врача. Стала разбирать с середины: «…кусты. И ягод твердых высохшие четки, и елей черные кресты на белом небе вычерчены четко…» Записано в строку, но Ксения догадалась, что – стихи. Стихи ей понравились. Особенно одно – она вообще, пока печатала, многое запоминала, не то что другие, лупят себе как заведенные, а думают, как бы яйцами разжиться к той же Пасхе (дефицит в стране царил, тотальный и повсеместный). Нет, Ксения вчитывалась и размышляла над всяким текстом, даже про какие-нибудь сверхпрочные конструкции. Рисовала в уме всякие образы и мечтала. Что удивительно, рассеянность никак не отражалась на скорости работы и абсолютной ее грамотности. Назовем это полифонизмом сознания. Ну вот, стихи, значит, вот какие ей понравились и запомнились слово в слово, она читала нам в тихий час и мы, затаив дыхание, слушали и соглашались. «Брела блаженная, босая, ополоумев от потерь, дороги пятками листая, сквозь зной, и слякоть, и метель, забыв, что – баба, что природа велела родами кричать, чужие облегчала роды в тужурке с мужнего плеча. В его портах, в его исподнем, благоуханна и права, всех жен послушней и свободней, бредет кронштадтская вдова…»

Со своей застенчивой улыбкой Ксения говорила, что это – о ней. О Ксении Кронштадтской, более известной как Петербуржская, любимой святой батюшки, в честь которой ее назвали. Она так любила своего мужа (не наша Ксения, у которой мужа, как известно, не было, а та, святая), что когда он умер, не могла смириться с этим фактом, надела его одежду и вообразила, что она – это он. И пошла по дорогам, принося всем, кто ее видел, счастье. Особенно детям.

Ксения печатала сутки напролет, потом пару часиков поспала и к вечеру все закончила. Подружка из машбюро сама приехала за рукописью. Работа была из тех, о которых следует помалкивать, за рубеж, что ли, передавали стихи, – в общем, Ксения была тут звеном во всех смыслах нелегальным. Но автор-то, небось, разобрался, что заказ выполняли две машинистки. Потому что Ксения печатала с душой, а это всегда заметно. Тем более, она вложила в толстую пачку незаметный листочек: «Уважаемый Поэт! Мне очень понравились Ваши стихи. Не сердитесь на Ирочку, я не болтлива. Меня зовут Ксения. Буду Вас ждать с десяти утра в понедельник у пригородных касс Рижского вокзала. Если придете – спасибо. Если нет, тоже ничего, я живу недалеко, только без телефона».