Чтение онлайн

Ох, как уж она мела хвостом, едва завидев свою любовь! Незамечаемая, кралась по пятам, чтобы сесть рядом в аудитории или в метро. Провожала до дому – сначала плетясь сзади шагах в десяти, постепенно же сокращая дистанцию, и, в конце концов, обмирая от собственной бравости, ухватила долговязого неотразимчика под руку – на уровне своего плеча.

– Слушай, Плошка, – вырвал тогда Левинсон локоть. – Ну что ты за мной таскаешься? Тебе что, других кобелей мало?

И Плошка, подняв полные слез глазки, шепнула:

– Я люблю тебя, Лёня.

– Ой нет, – попятился Левинсон. – Только не это.

И побежал прочь, легко перепрыгивая через лужи.

И вот, тридцать лет спустя, на блистательном пике климакса, в кромешной тоске сожительства с Гуревичем (безусловным представителем двадцати процентов ослепительного еврейского идиотизма) – Тамара Васильевна Плошко получила своего смертельного оскорбителя на блюдечке с голубой каемочкой.

Леонид Ефимович Левинсон, профессор права, член Московской коллегии адвокатов и, что называется, мажор был слишком уж красив и богат, чтоб не позволять себе скромные грешки. И слишком умен, чтобы скрывать их все, ибо безупречность такого мужчины подозрительна. Жена на все смотрела сквозь пальцы, дочь папу боготворила: практически счастливая семья. Осмелюсь, однако, предположить, что граф в свое время погорячился, пренебрежительно указав на одинаковое счастье счастливых семей. Профессор не просто погуливал налево. К сожалению, его превосходительство брал-таки под покровительство молоденьких девиц – что, несомненно, придавало семейному счастью тревожную эксклюзивность, несколько чересчур пикантную остроту. Обычно девочки довольствовались малым: Канары, цацки, шуба. Ну, съемное гнездо на Пречистенке. Однако нашлась поганка, которая выкатила совершенно дикое требование: жениться. И это бы еще полбеды. Но поганке не исполнилось восемнадцати!

И в один прекрасный день Леонида Иосифовича вызвали в прокуратуру. Так что, сами видите, история простая и пошлая, как баковское изделие.

Фамилия следователя на повестке и далее на двери кабинета ничего Левинсону не сказала, ни о чем не напомнила. Бесследно уплыла из памяти униженная и оскорбленная серая утица.

Постучался.

– Подождите! – властно из-за двери.

Постучался и заглянул через пятнадцать минут. Тетка в майорских погонах и грубом парике подняла от бумаг тяжелые щеки:

– Кажется, ясно сказано: ждите. Приглашу.

– Но время назначено, у меня дела…

Как могла, майор растянула микроскопический ротик.

– Дело у вас сейчас одно. Но если уж вы так спешите… – (легкий отвратительный всхрюк), – прошу, будем его срочненько заводить.

Часа три мытарила адвоката следачка. Выспрашивала, сука, подробности, тыча в клавиатуру компьютера два неуклюжих пальчика. Называла статью, которая ему светит (титулованный правовед уж как-нибудь был в курсе). Пугала, как расправляются в лагере с насильниками, а пуще с растлителями (слыхал профессор и об этом). Рисовала чудовищные перспективы позора и изгнания из общества.

– А как вы себе представляете общество? – спросил вдруг подозреваемый с ласковой улыбкой.

И Плошка, не будь дура, отвечала истинно по-королевски:

– Общество-то? Ну, допустим, я.

– Простите, как прикажете в этой связи вас называть: «гражданин следователь» или «гражданка следователь»?

Майор выдержала сильную паузу.

– Ты, Лёнечка, можешь звать меня Плошкой.

Левинсон поперхнулся. Он внимательно, даже надев очки, вгляделся в довольно гадкую рожу под слоем всяческой бестолковой штукатурки. Что-то мелькнуло из далекой юности, какая-то постыдная сценка, но в чем или, вернее, в ком заключалась ее постыдность, – вспомнить не мог.

– Не узнаёшь… – с какой-то зловещей грустью посетовала Тамара Васильевна. – А ведь мы были довольно близки.

– То есть? – содрогнулся подозреваемый. – В каком смысле?

– Напомнить? – В голосе и рачьих глазках следователя громыхнула и одновременно сверкнула угроза. – «Комсомольская давалка», так вы меня звали. Ну?

Леонид Ефимович зажмурился. Он вспомнил. Можно сказать, прозрел. И мгновенно прокрутил в своей умной голове всю партию. Он знал женщин, еще как знал. И понял, что на этот раз ему не вырвать локоть из лап гадины, не убежать на длинных ногах, перепрыгивая через майские лужи. Отвергнутый крокодил тридцать лет расковыривал рану, ждал свою непрощенную добычу, – и дождался. Не выпустит.

Суд, невыносимые глаза жены, горе дочки, презрение (или снисхождение, что одно и то же) – не «общества», дура ты ненасытная, но сотни-другой людей, что образуют его необходимую питательную среду… Конец карьеры, конец такой любимой, отлаженной, смазанной жизни, летящей по гладкому шоссе примерно новорижского направления… Конец. Даже без приговора. Он знал, как защищаться, блестяще провел десятки подобных дел – девки-провокаторы бесчинствовали у нас почище всякой политкорректной Америки. Ну а если все-таки… Вероятность ничтожна, но не исключается. И тогда – конец физический. Лагеря, да еще с такой статьей – не выдержать.

Все это Левинсон просчитал за пару мгновений, пока Плошка успела чисто физиологически насладиться эффектом. Жар прилива обдал ее, как ветер египетской пустыни, где она побывала в прошлом году (слава богу, без Гуревича), смертельно заскучав от вида дурацких пирамид. Как и тогда, Тамара Васильевна, побагровев, сильно вспотела.

– А знаешь, Лёня, – мечтательно проскрипела подруга юности, – есть у меня один висяк… Разбойное нападение с убийством. Может, нам и его тебе пришить? Семь бед – один ответ.

– Это вряд ли, – криво улыбнулся адвокат. – И имей в виду. Я тебе не по зубам. Строго говоря, ты даже не имеешь права вести мое дело. Личные мотивы, Тома.

– Докажи.

– Не смеши. Двух свидетелей за глаза хватит. А будешь рыпаться – раздавят тебя, солнышко, как вошь. – И уточнил: – Как мандавошку.

– Ах, Лёнечка, мандавошка – тварь живучая. Мне ли не знать?

Опасная, опасная мразь… И неглупая. Тварюга…

– Ладно, Левинсон. На сегодня хватит. Прочтите, подпишите здесь и здесь: «С моих слов записано верно». И подписочку о невыезде, будьте так любезны.

Выйдя на бульвар, Леонид Ефимович обнаружил полное моральное и физическое истощение. Опустился на скамейку, пожалел, что бросил курить. Подошли две макаки: молодой человек, не найдется сигареточки?

– Давно в обезьяннике не сидели?

Девок сдуло.

Мысленно прогнав поименно всю записную книжку, Левинсон остановился на одном человеке, кто годился сейчас в любом качестве: друга, консультанта, собутыльника, доверенного лица.

Как и ожидал, Ада, ни о чем не спрашивая, распорядилась: через сорок минут, «Узбекистан». На паритете не настаиваю.

Золото, чистое золото. Левинсон до сих пор не понимал, почему они расстались. Видимо, слишком умная оказалась. Умные, а особенно остроумные женщины вселяли в Лёню тревогу – как некая аномалия. Специальностью Ады была «гражданка» – не экстремальные уголовные, а обыденные гражданские дела. Но тем тоньше разбиралась она в психологии повсеместно уродливых отношений, тем искушеннее и мудрее смотрела на вещи.

Лёня с нежностью наблюдал, как бывшая жена поедает фруктовый плов. Ада обладала счастливой особенностью делать все с аппетитом, с детским самозабвением.