Чтение онлайн

– Ну, Лешка, ты влип! – она радостно сверкнула идеальными зубами. – Эта гнида тебя замочит. Помолчи. Прекрасно я знаю твоих «генералов». Что, со всем этим говнищем ломанешься по карельской березе?

«Карельской березой» демократичная Ада называла все, к чему питала стойкую классовую брезгливость: департаменты, министерства, Кремль.

– Не ходи никуда, Варенуха. И не звони. Очень правильно сказано: хуже будет. Советую с барышней договориться. Зуб даю, эта твоя Миска…

– Плошка.

– Прекрасно. Она влюблена в тебя по сей день.

– Ты рехнулась.

– Лёка… – Ада позволила себе грустный вздох. – Ты не из тех мужчин, кого забывают…

– Вот она меня и не забыла, блядина!

Длиннобровый официант, вздрогнув, пролил коньяк на скатерть. Ада виновато ему улыбнулась.

– Короче. Если тебя интересует мое мнение: никакого сора из избы. Что знают двое – знает свинья. Вас уже и так двое, да плюс девка, да ее родня, и все как один свиньи. Включая тебя. Так что идешь к этой своей Ми… Плошке и тихо-мирно да-га-ва-риваешься. Деньги на бочку, и все такое. Дело надо закрыть. Амбиции и прочую фанаберию – в задницу.

– Ну не знаю… – Левинсон задумчиво глотнул коньяк, сморщился. – Есть же, в конце концов, гордость…

Ада весело рассмеялась, сунула ему в рот маслину:

– А чем тебе особенно гордиться-то?

Тамара Васильевна на стук не откликнулась, а когда Левинсон просунул в дверь голову, обратила на него лукавые глазки и неожиданно сказала:

– Ку-ку.

Крокодил кокетничал! Мама дорогая, крокодил принарядился в цивильное: новый блондинистый паричок, бусы из фальшивого горного хрусталя, серебристая декольтированная кофта с черной розой – эмблемой печали на груди. Дальше – стол. На столе – сигареты с ментолом.

– Угощайся.

– Не курю.

– А я вот закурила на старости лет.

Что-то шло не так. Леонид Ефимович не вполне понимал игру следователя – на этот раз «доброго», но с какой целью? Не признание же из него тянула, на черта оно ей нужно, его признание. А Плошка между тем открыла сейф, вынула бутылку недорого «Red labеl».

– Выпьешь?

Плеснула на четверть в два конторских стакана, подняла свой:

– Ну, не чокаясь – за погибшую любовь!

– Тома, ты прости, но если у тебя есть вопросы, то давай.

– Конечно, ну конечно. У меня полно вопросов, господин адвокат. Вот, например, такой вопросик…

Господи помилуй, да она пьяная!

– Что вы предпочитаете: провести со мной бесподобную ночь – или париться на зоне?

Левинсон хлопнул дверью и на следующий вызов не явился.

Плошка позвонила на мобильный:

– Советую реагировать на повестки, Левинсон. Или хотите прибыть под конвоем?

После очередного «допроса» Тамара попросила подвезти ее домой.

– Зайдем?

А, черт с тобой, жаба, подумал Левинсон. Не расстрел же, в конце-то концов.

Ах, Леонид Ефимыч, лучше б тебя расстреляли! Хоть быстро, раз – и отмучился.

Плошка велела ее раздеть. Потом долго, мокро взасос целовала. Потом пихнула на кровать и принялась топить в своем целлюлите. Она пыхтела, стонала, кричала, то залезала на окостеневшего, как в зубоврачебном кресле, профессора верхом, то сползала к его паху… О, пакость… Никогда не думал мажор Левинсон, что простой человеческий коитус может быть такой истинно лубянской пыткой.

Прислушиваясь к Плошкиному храпу, Леонид Ефимович стал осторожно выбираться из жутких объятий. Но Тамара крепко сжала его сморщенную плоть и сонно пробормотала: «До утра, зайка, до утра…»

Месяц «растлителя» никто не беспокоил. Леонид Ефимович ожил, встряхнулся, расправил плечи, стал ненароком опять постреливать по сторонам…

Звонок из прокуратуры грянул, как залп «Авроры». «Зайди, – сказала Плошка без увертюры. – Есть разговорчик».

Вот ей-богу, она честно хотела закрыть дельце за неимением. Уже и докладную подготовила. Но тут, понимаете ли, возник один хмырь… У нашей курочки, в смысле у потерпевшей, серьезненькие связишки. В общем, майора вызвал генерал. Приказик – следствие продолжить. Майор готова, в свою очередь, запустить кой-какие собственные рычажки и механизмы, готова побороться… Но Лёнечка же понимает, это очень и очень, о-хо-хо, сложненько, рискованненько… Крокодил сладко чмокнул.

И вместо гладкой трассы потянулись перед мажором глухие окольные тропы. Не проходило недели, чтоб не вызывала его на ковер (часто буквально, непосредственно в кабинете) следователь. Леонид Ефимович осунулся, потерял аппетит, приобрел привычку затравленно озираться. Жена водила его по врачам, светила советовали отдых и смену обстановки. Профессор уехал в Грецию. В первый же вечер в дверь его люкса игриво постучались: та, та-та, та-та. Ну, дальше вы догадываетесь.

Их стали видеть вместе. «Питательная среда» готова была простить всех малолеток Москвы и области, и даже одобрила бы такое гусарство – но не бабу-мента. Жена стала спать отдельно и вставала, опухшая от слез. Дочка ушла жить к мальчику.

Едва ли не самый модный и успешный адвокат столицы проваливал одно дело за другим. Клиентура стремительно таяла.

Все еще красивый, но неуклонно разрушающийся господин топчется на углу у Почтамта. Ему дважды предложили выпить вконец разрушенные личности, безошибочно признав в нем своего. Верная Ада опоздала на полчаса. «О господи, Лёка… До чего ж ты жалкий, бедный мой! Куришь… – Погладила по щеке. – Ты б хоть побрился, милый. Чем тебе помочь? Ну хочешь, зайдем тут недалеко, пивка выпьем? А? Ну смотри. Знаешь, давай встретимся – вот хоть в понедельник, посидим нормально, перетрем… У меня сейчас клиент, прости ради бога, я позвоню!» Коснулась его губ душистой щекой и унеслась, паруся легким шикарным пальто.

Скорбным, темным, промозглым октябрьским утром Леонид Ефимович, проснувшись, нашел на столе записку: «Сил моих больше нет, Лёня, за вещами приеду позже».

И приехала. Вышла из лифта, как из самой ночи, с мокрой кудрявой головой, с плаща лило, словно с андерсеновской принцессы. «Вот… – жена подняла к нему залитое дождем родное лицо. – Не могу так… Давай попробуем сначала…» И в этот миг последней надежды из спальни, шаркая большими коленкоровыми тапками, выполз крокодил в стеганом халате, сонно зевнул и сказал: «Ух ты, ну и дожжычек! Простудишься, зайка, иди в постельку…»

…Заведующая отделением больницы имени купца Алексеева, известной как «Кащенко», Фаина Яковлевна Фикс усталая, но довольная возвращалась с дежурства. Прекрасный больничный парк сверкал под свежим снегом, Фаина Яковлевна получила штуку баксов за госпитализацию симпатичного мальчонки, косящего от армии, и с завтрашнего дня уходила в отпуск – из зимы в лето.

На лавочке возле корпуса сидел старик. Для прогулки больных было слишком рано – только что кончился обход. Для посетителя – тем более. Бдительная Фаина Яковлевна, важно семеня, подошла и прямо спросила: «Вам что здесь, товарищ?».