Чтение онлайн

– Да как же я его оставлю… – вновь начинала плакать Людмила, поскольку мать боролась в ней с женщиной и побеждала, отягощенная к тому же виной перед собственной матерью, которая вдруг стала являться к Люсе во сне с пугающей частотой – молодая, с длинной рыжей косой и вся в дерьме.

В конце концов, Камиль сдался и уехал в свой Гурзуф один. Звонил беспрерывно и даже прислал билет на фирменный поезд «Бахчисарай». Целую ночь проплакала Люся, щекой на глянцевой плацкарте: купе, нижнее место.

Единственная вещь, вернее, стихия, которая пробуждала Вадима от его тупого полусна, была вода. При слове «мыться» он впадал в беспокойство и даже ярость, плакал и отбивался. Из поджарого жеребца с ногами циркулем за год под действием препаратов бедный Вадик превратился в бесполую вздутую квашню. Квашня главным образом дремала; пробуждаясь же, требовала корма и монотонно материлась. «Пусть бы он умер» – эта страшная идея, можно сказать, овладела Людмилой Петровной и готова была стать материальной силой – при поддержке хоть одного какого-нибудь человека.

Вася Ширяев, придурок средних лет, отдыхал на задах своего овощного, где его из жалости держали грузчиком. С утра он перетаскал полтонны картошки и имел все основания выпить. С закуской было сложнее. На водку у Васи хватало всегда, закуску же он покупал обычно с аванса, а аванс был как раз позавчера. Так что Вася уже сутки не жрал и вид имел бледный, хотя и закамуфлированный грязью. И вот аккурат после первого стакана к нему, можно сказать, слетел ангел. Баба не так чтобы старая, но как бы пожеванная. Культурная, одним словом, гражданка в темных очках. Осторожно обходя тухлые лужи и кучи гниющего неликвида, баба приблизилась и давай рассматривать Васю поверх очков.

– Вам чего? – отчасти возмутился Вася, потому что не любил, когда ему мешали отдыхать.

Баба, видать, приняла какое-то решение.

– Хочешь заработать? – спросила. И добавила: – Если трепаться не будешь.

Вася встревожился. Не любил он, когда нельзя трепаться. И правильно не любил, потому что о хорошем деле молчать не просят. Но дело, о котором с натугой и треском в пальцах, маленько даже задыхаясь со страху, терла баба, Вася вообще никак не мог осмыслить. Для прочистки труб хватил он еще стакан и вылупил на тетку глаза, розовые, как окрашенные сквозь скорлупу пасхальные яйца. Потому что дело было не просто какое-нибудь беззаконное. Жуткое… мокрое, прямо сказать, дело.

– Не бойся, – шептала баба, – он сопротивляться не будет.

– Опухла ты, тетя? – Вася запаниковал. – Да я сроду никого не мочил! В седьмом классе только кошку раз повесил. Блевал после, как с политуры…

– Три тыщи дам.

– Сколько? – зарплата чернорабочего Васи Ширяева составляла две восемьсот.

– Пять, – испугалась баба. – Только смотри… Как тебя? Вася? Постарайся, Вася, быстро. Чтоб не мучился мальчик…

– Деньги вперед, – буркнул Вася, потупившись.

Выпил Василий этим вечером на славу. И закусил неплохо – салом, самсой, да плюс дармовыми апельсинами. А проснувшись под утро с чугунной головой, отлил и вспомнил про источник своего благосостояния. И вмиг протрезвел.

В девять утра из отделения, где Ширяева знали как родного, по указанному Васей адресу стартовали двое оперов.

Людмила Петровна делала Вадику укол, когда в дверь позвонили. Сердце бешено запрыгало – в груди, в горле, в животе – повсюду. На ватных ногах Люся медленно двинулась навстречу свободе и любви. И тут выросла перед ней мать – высокая, как в детстве, с рыжей косой вокруг головы и в чистой исподней рубахе. Мать раскинула руки, рассмеялась: «Бежи, доня моя, бежи шибче!» Ветер с реки сдернул панамку, ударил в лицо, Люська шагнула непослушными ножками, яркий свет вспыхнул, вода раскололась…

Менты услышали шум, что-то тяжелое глухо шмякнулось, посыпалось стекло… Позвонили-позвонили еще с полминуты и стали ломать дверь. Отмычки, козлы, опять забыли.

МАЖОР

Ну и как, скажите на милость, не потирать ручонки и едва не повизгивать от предвкушения чудненькой забавы – долгожданного реванша над этим козлом, он же волчина позорный, – а тогда еще волчонок, щенок – ути-пути, какие мы были породистые, клубный мальчик-доберманчик, весь поджарый, весь такой моднявый, и вообще весь из себя. Папаша Левинсон, директор ансамбля песни и пляски «Калинка», с гастролей шмотки привозил, а этот красавец фарцевал в сортире. И никто не стукнул ни разу, вот ведь народ! А больше выгонять и не за что было. Учился, падла, хорошо и отлично. Интересно, почему евреи умные? А? Не все, конечно, но закономерность прослеживается. Процентов на восемьдесят.

Да не умные! – осенило тут следователя районной прокуратуры Плошко Тамару Васильевну. – Хитрые, сволочи, хитрожопые, это да. А умный тот, кто вдаль смотрит, ждет своего часа и – раз! – нападает неожиданно и внезапно, без бреха, в отличие от идиоток-пустолаек. И в горло. И вершит расправу с той стороны, откуда вражина вообще не ждет.

Отчего же следователь и майор органов внутренних дел Плошко Тамара питает такую, судя по всему, застарелую и личную неприязнь к Леониду Левинсону, подозреваемому (а в сущности, обвиняемому) в растлении несовершеннолетних? Это вопрос деликатный, и сама Тамара Васильевна изобретает различные причины классово-идеологического и имущественного характера, не исключая и национальный аспект… Но, будем откровенны, все это чистая фигня и демагогия. Муж Тамары, полковник Гуревич, знатный гаишник, хотя и не так уж ею горячо любим, но ведь терпит же она его больше двадцати лет, если считать добрачный период сексуально-половой связи. И прижила с ним двоих пареньков, вполне прикинутых ребятишек, старший из которых обитает в настоящее время в школе бизнеса, штат Орегон, обучаясь на юрисконсульта. Пристроен и младший – в дорогую гимназию с монархическим уклоном. Так что не такой уж Тамара Васильевна несгибаемый и железобетонный Феликс по части национал-патриотизма, а также чистых рук и прочих реквизитов знаменитой ментовской чести. Я бы сто раз подумала, прежде чем назвать ее неподкупной. Ах, друзья, коллеги, юридические и физические лица! Сожалею, но это – не самое сильное место майора.

Сильное же место Тамары Васильевны располагается далеко не в коренастой ее голове, и уж конечно не в мстительном сердце. И даже не в руках, пухлых и когтистых, и загребущих на зависть. А располагается оно… прямо даже не знаю, как сказать помягче, избежав циничных кривотолков…

В общем, говоря коротко и образно. Учась на юридическом факультете МГУ (вместе с ныне подследственным, а в прошлом отличником учебы, шахматистом и фарцовщиком, плюс великолепным красавцем Лёней Левинсоном) Тамара Плошко, бессменный член факультетского бюро ВЛКСМ, славилась в студенческих кругах… Нет, не могу. Пообещайте, что следующую зловонную строчку вы закроете каким-нибудь ландышем серебристым. В общем, популярная барышня была известна всему юрфаку как (прости, Господи!) «комсомольская давалка». Вот. Как ни крути, но сказать об этом надо, ибо многое объясняет.

Студентка Плошко, будучи лишена последних женских аргументов, как то: глаза, ноги, кожа, волосы, – каковые являются компенсацией общего эстетического упадка, – сама себе нравилась чрезвычайно. Корявенькое существо, пучеглазое, но практически без ресниц, гордо печатало шаг по коридорам и улицам и шибко драло толстый утиный нос. Нервировали только прыщи, но из специальной литературы она узнала, как от них избавиться. К своей дебютной жертве Плошка подползла на сеновале в колхозе, на так называемой картошке. В темноте избранник не разобрал что к чему, а с первыми, как говорится, лучами солнца в ужасе бежал.

Чаще всего она брала мальчиков тепленькими, после активных студенческих пирушек, куда ее, признаться, не приглашали. Являлась незваной, вызнав адреса и явки окольными путями. Не гнать же человека. Тем более, не являлось секретом, что и своим крошечным, как у судака, ротиком она тоже работает с большой самоотдачей, что отчасти повышало ее рейтинг.

Дошла очередь и до звезды первой величины. Левинсона Тамара побаивалась. В отличие от прочих, с которыми Плошка лишь утоляла зов жадного либидо, Лёня ей нравился. Ну, то есть настолько, насколько этой росянке мог кто-то нравиться по-человечески.