Чтение онлайн

Стояло страшное лето, горели торфяники. Над Москвой стелилась едкая гарь. Люди старались сбежать из города, особенно в северном направлении, где еще можно было дышать. На вокзалах у пригородных касс по субботам и воскресеньям собирались так называемые группы выходного дня, одинокие люди, которым не с кем проводить свободное время, вот они и проводят его друг с другом, незнакомые и часто психологически несовместимые люди разного возраста и культурного уровня. В понедельник народу было, конечно, поменьше, группы выходного дня делились с коллегами воскресными переживаниями. Эти двое без труда вычислили друг друга. Поэт лет сорока-пятидесяти с квадратной черной бороденкой оказался похож на Ксениного ризеншнауцера Мефодия, которого она щенком подобрала на платформе с проломленной головой. Сразу, словно по компасу, поэт, как в свое время и щенок, направился к милой очкастой поповне в мешковатом платье из серой рогожки с вышивкой по рукавам. Такие войдут в моду лет через двадцать, о чем Ксения вряд ли подозревала, когда шила себе наряд из древней скатерти.

Хлебнул из горлышка пива, утерся и спросил без улыбки:

– Не меня ждете?

– Вас, – моргнула Ксения. – Я Ксения.

– Очень приятно, – обрадовался поэт. – А я Джон.

– Джон? – удивилась Ксения.

– А что? – поэт снова выпил и протянул бутылку женщине. – У меня папа американец. Был, конечно. На войне погиб.

– Ох… – Ксения перекрестилась. – Во Вьетнаме?

– Во Вьетнаме? – переспросил Джон. – А, да, конечно. Ну и жара. Выпей пивка-то.

– Спасибо большое, я не пью. Спасибо вам, что пришли, я не надеялась. Хотя, если честно, надеялась. И билеты уже взяла, до Истры, ничего? Там река, водохранилище, пляж хороший. Еда у меня есть. На станции можно арбуз купить. И народу сегодня мало. Спасибо вам, Джон.

Он никогда не видел столь искренних и простых женщин. Даже в деревне, где до сих пор мыкалась его слепая мать, таких уже не было, не говоря о городском окружении.

– За что ж мне-то спасибо? – усмехнулся бородатый поэт, показав плохие зубы. – Ты и билеты взяла, и еду. И сама такая… – он затруднился с определением.

– Какая?

– Ну… как надо.

– Это кому как, – заметила Ксения без кокетства. – Я, знаете, мало кому нравлюсь.

«Ну и баба», – подумал поэт, а вслух признался:

– Да я, по правде говоря, тоже.

Арбузов на станции Истра не оказалось, а пиво было.

– Для рывка, – сказал поэт. И, протянув Ксении стаканчик пломбира, добавил: – Дет’ям – мороженое.

Ксения повела Джона подальше от пляжа, кишевшего, несмотря на понедельник, дачными телами. Между ивами темнела глубокая заводь. Пологий бережок спускался в воду узеньким песчаным серпом. Это было любимое Ксенино место, куда она приезжала из своего Нового Иерусалима, а иногда, под настроение, шла и пешком, через поля – всего-то километра четыре. Джон лег на травку, глянул в небо, засмеялся: «Ну благодать… Ты, Ксения, волшебница, а?» Ксения покраснела, деловито расстелила тонкое, прожженное утюгом одеяло, выгрузила из сумки хлеб, сыр, помидоры, банку домашних баклажанов, яблоки, салфетки.

– Ой, нож-то забыла. У вас нет случайно?

– Случайно есть, – засмеялся поэт. – Что есть, то есть.

– Вы режьте пока, я за водой сбегаю. Тут родник освященный, вода – сладкая, просто живая! Или вместе сходим? Хотите?

– Да нет, устал я.

С этими словами поэт взял Ксению за руку, притянул к себе, и жестко, убедительно поцеловал в губы. Купальник у Ксении был в высшей степени закрытый. «О как!» – царапал поэт худые поповнины плечи, просовывая под бретельки железные пальцы.

Был ненасытен. Мыча, настигал Ксению даже в воде, где она пыталась остудить натруженное лоно, а потом снова и снова ловил на берегу, словно бабочку, кидаясь на нее с хеканьем. Как щенки, они перекатывались по траве, забыв о святом источнике и вообще о чем-либо святом.

– Почитайте что-нибудь, – попросила Ксения, когда оба, мокрые и обессиленные, раскинулись в тенистом предбаннике рая.

– В смысле?

– Что-нибудь свое… Стихи…

– Стихи?! Слушай, я с тобой в натуре охреневаю. Хошь, спою?

– А вы и песни пишете?

– Не, ну ты чудо в перьях…

И поэт запел: «У тебя глаза как нож, если прямо ты взглянёшь, я забываю, кто я есть и где мой дом, а если косо ты взглянёшь, как по сердцу полоснёшь…» Тут он хрипло хохотнул и захрапел. «Ну, как хотите», – зевнула и Ксения. Полежала в счастливой истоме и уснула, простая душа, сладким безгрешным сном.

Проснулась Ксения под вечер, одна. Упаковала подстилку, остатки провизии, чтоб выкинуть по дороге на помойке, оделась. Куда-то девался кошелек, вывалился, наверное, из широких карманов платья. Пошарила, но так и не нашла. Да там и была-то всего мелочь на дорогу до Нового Иерусалима, где она проживала без телефона в доме при храме со своим батюшкой.

Принялся накрапывать долгожданный дождь, и вскоре ливень встал стеной. Ксения, блаженная и босая, с наслаждением окуная пятки в теплую грязь межи, брела к дому, где убежденно молился о ней и будущих внучках новоиерусалимский приходской священник отец Порфирий и тихо скулил под столом исцеленный подросток-ризеншнауцер Мефодий, так и не изживший за два года страха перед грозой.

СЕМЬ КОММУНАЛЬНЫХ ИСТОРИЙ

ЛЮБОВНЫЙ БРЕД

Никаких оснований считать Сергея Львовича женихом у Киры не было. Начать с того, что вообще женат и двое детей, шесть и девять. Но не это, конечно, главное. А главное, что Сергей Львович просто никогда о Кире не думал и не вспоминал, и даже, увидев ее второй раз в жизни у общей знакомой Лены, с трудом узнал, хотя вежливо улыбнулся и поцеловал руку. Скорее всего, он ее совсем не узнал, но сделал вид, что да, как же, помню-помню. Помните? В прошлом году на дне рождения у Леночки на даче? А, ну да, сказал Сергей Львович как воспитанный человек, а как он мог ее помнить, будучи в компании новичком, а там было двадцать восемь человек с детьми и два дня пили как заведенные? Жена Сергея Львовича запомнилась многим, это да. Очень яркая женщина, пела романсы и в шутку танцевала стриптиз. Раз в году гримерша Ленка собирала весь театр на даче, и там отрывались (а у некоторых уже взрослые дети) по полной. Кира-то как раз все больше курила и щурилась сквозь дым. Незаметная девушка.

А тут пришла к Ленке просто так. Дома уже который год лежала при смерти бабушка, Кира отбарабанила левый концерт с дуэтом и одним артистом, песни из кинофильмов, в Доме медика, получила свои небольшие рублишки, и захотелось вдруг выпить винца. Не в том смысле, что она выпивала. Так, раз в неделю, не чаще. Просто потянуло размяться душой, отогреться в неформальном человеческом тепле. А у Ленки дом нараспашку, проходной двор. И завалилась, прямо без звонка, привет, незваный гость хуже Таранина. (Шутка местного значения, их директор, неуч и вор.) А, Кирка! Знакомьтесь, Сережа, Алла – это наша Кирочка, работник рояля, скромности нечеловеческой.

И вот тогда Сергей Львович ее якобы узнал и поцеловал ручку. А в конце вечера, о чем-то пошептавшись со своей Аллой, спросил, не согласится ли Кирочка взять ученицу. Дочка их друзей, обожает музыку, но учителя почему-то не держатся. Так что на ваших условиях: люди небедные, имейте в виду.

На удивление бездарная девочка оказалась эта так называемая Дуня. Родители носились с ней как с писаной торбой и платили Кире бешеные деньги – пятьдесят долларов за два академических часа, два раза в неделю, это четыреста в месяц. А когда и четыреста пятьдесят. В театре Кирина зарплата концертмейстера целиком и полностью, с левым аккомпаниаторством редко дотягивала до десяти тысяч (рублей), потолок. Упираясь в этот потолок, Кира не могла, конечно, жить и дышать полной грудью. Слава богу, бабушку вскоре после второй встречи с Сергеем Львовичем (роковой) она схоронила, теперь хотя бы площадь была изолированная от всех, две комнаты с лоджией на Автозаводской. А так практически нищета. И Дуня со своей феноменальной глухотой и топорными ручонками играла, конечно, в этих обстоятельствах немаловажную роль МЧС.

Сергей Львович, он же Сережа, естественным образом связался в голове Киры с этой судьбоносной Дуней. Сложные чувства к ученице все навязчивей приводили Киру к мыслям о Сереже. Без натяжки можно сказать, что она думала о нем теперь постоянно и непрерывно. Причем так прихотливо в хрупком сознании пианистки исказился мир, что Сережа стал существовать в нем совершенно автономно от своей семьи и вообще реальности. И его не слишком выдающаяся фигура метр семьдесят четыре выросла в Кириных грезах до каких-то, я не знаю, культовых масштабов.