Любовный бред
Шрифт:
– Нас сносят, – объявила Ира. Она располнела, и по задумчивости улыбки Люся легко догадалась о причинах.
– Поздравляю. Времени, я вижу, вы не теряли.
С этими приветливыми словами мать влезла в новые, на шпильках, узорчатые сапоги с загнутыми носами, накинула какую-то пушнину и вышла, не то чтобы хлопнув дверью, но закрыв ее по-особому радикально.
Итак, с одной стороны – Ира беременна, и девать их с Вадиком решительно некуда. С другой же стороны, «личная жизнь» самой Люси приобретает все более отчетливые очертания. Жена Камиля, юная археологиня, за время отсутствия мужа нашла себе в экспедиции романтического друга, существенно приближенного к ней по возрасту и прочим параметрам. Как это принято у молодых женщин, она легко достигла того же состояния, что и подруга Вадика Ира. И письменно испросила у супруга согласия на развод. Были они, слава богу, бездетны, и Симферопольский ЗАГС равнодушно и заочно их развел.
Столь неожиданно обретенная свобода как бы озарила для Камиля факт, очевидный Люсе на стадии приблизительно третьего сексуального контакта: Камиль – ее мужчина, и она – его женщина. В раннем возрасте это называется любовью, у людей же опытных, на горизонте жизни которых маячат органы социальной опеки, близость такого партнера вызывает чувство покоя, защищенности и взыскуемого морального комфорта. Качество оргазма тут не играет роли – ну, во всяком случае, факультативную, то есть не лишнюю, но и не обязательную.
Они шли по набережной, и ветер уже совсем по-осеннему мел пережженные солнцем листья. Тут-то Камиль и произнес то, чего ждала и боялась Люся: «Деточка, я думаю, нам лучше жить вместе»…
– Ты ничего не рассказывал о своей семье…
– Какая ж семья? Жена вот от меня ушла. Детей нет.
– А родители?
– Мама умерла, давно, от рака. Отец живет у среднего брата. Нас трое, братьев, – пояснил Камиль.
– Видишь, – с непонятным укором сказала Люся. – А я даже не знала.
– Ну а я – разве знаю что-нибудь про тебя?
– Вот именно!
– Но какое это имеет значение?
– Это имеет значение. Может быть, ты расхочешь жить вместе, когда узнаешь…
Камиль обнял ее, расцеловал, как маленькую, в обе щеки.
– Ты, конечно, очень толковая дама… Но все-таки дурочка. Ну что – с сыном живешь в одной комнате? Невестка у тебя беременная? Я в курсе, Алсушка рассказала…
– Какая умница. Ну ладно. Хотя я не очень понимаю, как жить в этих условиях. А больше Алсушка тебе ничего не рассказывала?
– А что еще? – Камиль слегка насторожился. – С вами еще кто-нибудь живет?
– Нет. С нами никто больше не живет. Мы, знаешь… Мы сейчас съездим с тобой в одно место. Это недолго. Час-полтора.
«Не дай бог поселиться здесь когда-нибудь», – думали все без исключения посетители, только еще подходя к страшному дому, с которого, казалось, прямо на глазах осыпалась гнусная розово-серая штукатурка. За мутными стеклами маячили какие-то тени. Грязные цементные ступени крыльца под ржавым козырьком были сбиты до арматуры, оцинкованная дверь напоминала о морге. Окна в серых рассохшихся рамах никогда не открывались, намертво сжатые осевшими проемами. Невыносимый запах мочи, перебивающий всю остальную вонь: тухлой капусты, кала, немытых тел и волос, – вцеплялся в ноздри уже на ступеньках, становясь с каждым шагом все злее.
В палате лежали и сидели на койках, в рваных простынях или вовсе без них десятка полтора старух. «К Шуре, к Шуре…» – зашуршали, как мыши.
– Здравствуй, мама… – сказала Люся без выражения.
Крошечная старушка натянула до подбородка сизое байковое одеяльце, под которым тело вовсе не угадывалось, и запричитала свое:
– Чего тебе, дяденька, не хочу, чего ты…
– Вот, мама, поешь, – Люся сгрузила на шаткую тумбочку гроздь бананов. – Почистить тебе?
Со всех коек потянулись костлявые руки в синяках от капельниц: «Дай, мне дай, дай покушать, дай…»
Люся очистила банан и поднесла к лицу матери. Старушка мелко затряслась и накрылась с головой. Люся отдала банан соседней бабке, и та жадно его сожрала.
На Камиля Людмила ни разу не взглянула. Только на улице, глубоко вдохнув сырого воздуха, расслабилась, опустила плечи – всякий раз, входя сюда, она вся непроизвольно сжималась, словно ожидая удара.
– Бедная ты девчонка… – сказал Камиль.
И Люся наконец разревелась и ревела долго, с икотой и судорожными всхлипами, жадно, как бабка, пожирающая банан.
В этот вечер она познакомила Камиля с сыном. Грех был отпущен, и Люсе показалось, что очень скоро жизнь каким-то образом совершенно изменится. «Он будет здесь жить, – сказала Людмила Петровна Вадику и Ире. – Все будет хорошо». И все они, как в многоместной палате, аккуратно легли спать. Засыпая, Люся почувствовала, что мама умерла.
Камиль нашел дешевую таджикскую бригаду. Лоджию расширили, объединили с комнатой и, заложив стенки кирпичом (благо первый этаж), утеплили. Сломали стену между комнатой и кухней. Новую фанерную перегородку в целях звукоизоляции с обеих сторон закрыли коврами. Вышло две уютные комнатки. В светлой («спальне») угнездились в ожидании птенца молодые, в «столовой» с небольшой коллекцией оружия, красиво развешанной Камилем по ковру, – «старики».
Семья замирилась вокруг нового и бесспорного главы, что свидетельствует о необходимости в любом обществе твердой руки. В относительном дружелюбии готовились к появлению очередного жильца.
В феврале Ира родила Люсе внучку, и центр семьи сместился к маленькой кроватке с лысым и на удивление спокойным человечком. Девочка, которую, вопреки настояниям бабушки, не пеленали, как бы олицетворяла вековую мечту человечества о покое и воле. Молодые вообще много экспериментировали, начиная с родов в воде. Разумеется, малышка вовсю рассекала в ванне. Ну и доплавались. Несчастье грянуло, когда никто, даже посторонний Камиль, уже не мыслил себе жизни без лягушонка с беззубой улыбкой. Однажды мимолетный сон сразил на миг усталую Ирочку, бесконтрольный лягушонок, вместо того, чтобы выдохнуть в воду, вдохнул. И был этот вдох последним. Много ли ему надо, бедному сухопутному лягушонку…
…Напиваясь, Вадик зверел. В трезвом виде просто ни с кем не разговаривал, жену иначе как «Ирод» не называл. А пьяный… На бедной Ирочке уже живого места не было. Здоровый Камиль еще мог справиться с горемыкой. Но не дай бог его поблизости не оказывалось: дело дошло до того, что одичавший Вадюша в щепу изрубил коллекционной шашкой дверь в ванную, где прятались мать с женой, и попер на баб, чисто Чапай. В лучших национальных традициях: соседи, милиция, квартира в клочья, битое стекло хрустит под ногами… Ира с черепно-мозговой травмой в больнице, Люся с Камилем кантуются у Алсу, пережидают очередной запой. Туда и прилетела весть о пожаре.
Из психушки Вадик вернулся в состоянии законченного овоща. Ира сгинула. Люся, изможденная старуха в свои пятьдесят два, изводила Камиля истериками. Отремонтированное после пожара многострадальное жилье тихо загнивало и погружалось в сугробы хлама, как бывает, когда из дома уходит надежда.
– Деточка, – говорил Камиль, когда Люся, отрыдав, оглушенная транквилизаторами, затихала в его объятиях. – Надо отдохнуть. В Гурзуфе у брата домик, окна в парк, рядом море, дельфины прямо к берегу подплывают…