Чтение онлайн

Тем временем Людовик в апреле созвал в Лионе Собор Галликанской Церкви. Он также пригласил на заседание епископов и аббатов Фландрии, но Маргарита Габсбург отказала им в разрешении на поездку в Лион. Лионский Собор принял несколько эдиктов о реформе Церкви, подтвердил постановления Базельского Собора о выборах епископата и объявил о обязательности для французской Церкви всех принятых постановлений, направленных против Юлию II [710] . План Людовика по созыву Вселенского Собора для смещения Юлия получил значительную поддержку в декабре 1510 года, когда пять кардиналов — два француза, два испанца и один итальянец — сбежали от Папы в Милан. Эти пятеро, с присоединившимися к ним ещё четырьмя кардиналами, 16 мая 1511 года, от имени императора и короля Франции направили европейским государям приглашение прислать их духовенство на Вселенский Собор, открытие которого было намечено на 1 сентября 1511 года в Пизе, находившейся под контролем Флоренции с 1507 года. Людовик настойчиво добивался от Флоренции согласия на проведение собора именно там.

Приглашение на Собор включало резкую критику Юлия II, обвинявшегося в разжигании войны и втягивание в неё Церкви. Тем не менее, Папу также пригласили присутствовать на заседаниях [711] . Плакаты с призывом к созыву Собора были размещены по всей Европе и Юлий II увидел один из них на дверях собора в Равенне. В ответ он объявил, что намерен следующей весной созвать свой собственный Собор в Риме. Тем, кто присутствовал на Лионском Соборе, Папа угрожал отлучением от Церкви, а городу, где он проходил, — интердиктом. В октябре 1511 года Юлий II тяжело заболел, и многие считали, что он умирает. Болезнь Папы стала сигналом для партии возглавляемой семьёй Колонна к восстанию в Риме против "священнической тирании". Однако Юлий II всё же выздоровел и политическая ситуация в Риме резко изменилась. К началу 1512 года Папа снова прочно контролировал город [712] .

Со своей стороны Людовик стремился к тому, чтобы подданные твёрдо поддерживали его противостояние с Папой. Для всех христиан Западной Европы нападение на Папу любым способом вызывало ужас, поскольку представляло собой реальную угрозу для спасения души. Так, сообщалось, что Шарль д'Амбуаз, умирая, просил у Папы прощения. Юлий II его даровал, но д'Амбуаз умер до того как получил об этом известие. Королева Анна была настолько против любого разрыва с Папой, что отказалась разрешить кардиналу Роберту Гуибе, епископу Нанта, отправиться в Пизу. Людовик ответил тем, что конфисковал доходы кардинала от епископства, но Юлий II компенсировал ему потерю доходами с Авиньона [713] . Людовик также опасался вызвать недовольство подданных увеличением налогов, необходимым в случае войны с союзниками Юлия II.

Поэтому было необходимо, чтобы французский народ был убежден в правоте доводов Людовика против Папы. Королевская пропаганда для воздействия на общественное мнение осуществлялась с помощью распространения плакатов, брошюр, стихов и пьес. На одном из плакатов была изображена карикатура на Папу, окруженного горами трупов и поверженным на землю знаменем Святого Петра, с подписью: "Папский престол, охраняемый Францией, пуст" [714] . Группа поэтов, в которую входили находившиеся на королевской службе Жан Лемер де Бельж, Жан д'Отон, Гийом Кретен и Жан Буше, написали стихи, обличающие Юлия II и восхваляющие Людовика как защитника Церкви [715] . Но наиболее популярными стали уличные постановки сатирических пьес. Активное участие в этом приняли и сатирики из корпорации Базош, что показало мудрость Людовика отказавшегося в начале своего царствования подвергать их цензуре. Лучший из базошей, Пьер Гренгуар, вероятно, сочинял свои сатиры по просьбе самого короля, но нет никаких свидетельств того, что поэт находился у него на содержании [716] .

Наиболее важной из сатир Гренгуара на Юлия II стала соти Игра о принце дураков (Jeu du Prince des sotz, 1512) [717] . Во вторник на Масленичной неделе 1512 года эта пьеса была поставлена на главной парижской рыночной площади Ле-Аль. Высоко оцененная за свою драматичность и красноречие, она содержала не только резкую критику Юлия II, но и сатиру на все элементы жизни общества. Единственным кто не подвергся осмеянию стал Людовик XII, зато его доброта и благородство по отношению к своему народу были показаны очень ярко. Гренгуар считал, что война против Папы полностью оправдана, но также прекрасно понимал страх народ перед насильственными действиями в отношении понтифика. Поэтому поэт разрешил парадокс противостояния жестокому Папе и любви к главе Церкви, представив Юлия II волком в овечьей шкуре. Для оправдания политики Людовика был также опубликован ряд серьёзных работ. Среди них наиболее влиятельным был труд Лемера де Бельжа Трактат о разнице между расколами и Соборами в Церкви (Traicte de la difference des schismes et des conciles de l'eglise), напечатанный в мае 1511 года [718] . После подробного изложения истории как церковных Соборов, так и расколов, Лемер приходит к выводу, что Пизанский Собор является полноправным, и что папство само создало большинство расколов. Автор резко высказался в пользу Буржской Прагматической санкции как жизненно важной для "великой чести и пользы нашей христианской религии" [719] , а Юлия II обвинил в том, что посредством созванного им Собора он сам планировал раскол.

Перед лицом этих галликанских выпадов Рим, конечно, не молчал. Томмазо ди Вио, известный как кардинал Фома Каэтан и участник более поздних полемических дискуссий эпохи Реформации, в конце 1511 года написал труд с осуждением Соборов созванным не Папой. Книга Томмазо была доставлена в Сорбонну для изучения и опровержения. Но парижские теологи не стремились к конфликту с папством, поэтому Людовику пришлось 19 февраля 1512 года направить на теологический факультет письменное послание с требованием представить опровержение. В конце концов эта задача была возложена на Жак Альмена, только что получившего докторскую степень по теологии, но уже имевшего высокую репутацию. Он быстро написал трактат О власти Церкви и Вселенского Собора (De auctoritate Ecclesiae et Conciliorum generalium, 1512) [720] , в котором утверждалось, что власть, данная Папе, не является абсолютной и если понтифик совершал грех или ошибался, светские власти были обязаны контролировать Церковь до тех пор, пока он не раскается. Альмен также утверждал, что папская власть не распространяется на государство как таковое, за исключением случаев применения силы морального убеждения. Эффективность развёрнутой правительством пропаганды трудно оценить, за исключением того, что французский народ практически без сопротивления принял повышение налогов. По-видимому по этой же причине во Франции было мало случаев диссидентства, несмотря на готовность Папы использовать самое мощное духовное оружие из своего арсенала — интердикт и отлучение от Церкви.

Однако Пизанский Собор оказался для Людовика горьким разочарованием. Флорентийское правительство решительно возражало созыву Собора в Пизе, а жители самого города, выбранного в основном потому, что он находился достаточно близко к Риму, чтобы раздражать Юлия II, отказались оказывать Собору гостеприимство. Максимилиан не одобрял выбор Пизы, поскольку хотел чтобы Собор прошёл на имперских землях Северной Италии. Людовик надеялся, что в Пизу приедут и прелаты из Империи, но Маргарита Габсбург отказалась разрешить кому-либо из Нидерландов отправиться на Собор, поскольку считала, что Собор может созывать только Папа [721] . Французский король не питал иллюзий относительно появления на Соборе испанского и английского духовенства, но многие французские прелаты также уклонились от поездки в Пизу.

После долгой задержки, связанной с формированием сильного военного эскорта для духовенства, отправляющегося в Пизу, Собор официально открылся 1 ноября, и оказалось, что на нём присутствуют только четыре кардинала, шестнадцать епископов и небольшая группа аббатов и теологов [722] . Пизанцы, которым грозил интердикт за решение, на которое не могли повлиять, к собравшимся в их городе прелатам были явно недружелюбны. Участникам Собора не разрешили использовать Пизанский собор или заимствовать облачения местного духовенства для своей вступительной мессы. Председателем собора был избран испанский кардинал Карахаль. Собор объявил себя единственно правомочным и осудили планируемый Юлием II Собор в Риме как раскольнический. Прежде чем Собор смог продвинуться по намеченной повестке, ожесточенное столкновение между французскими солдатами эскорта и пизанцами выявило неприкрытую враждебность горожан. 12 ноября, после нескольких попыток сохранить лицо и остаться в Пизе, руководители Собора приняли решение перебраться в Милан, но в городе, хоть и находившимся под французским контролем, их приняли немногим лучше. Собор, пополнившийся небольшим числом участников, возобновил свою работу в январе и в основном был занят изданием прокламаций против Юлия II и организуемого им Собора.

Успех или провал Пизанского собора во многом зависели от действий французских войск в Северной Италии. В эпоху, когда тиару носил откровенно политизированный Папа, а Вселенский Собор использовался как политическое оружие против него, было вполне уместно, что война, "политика другими средствами", стала для судьбы Пизанского собора определяющим фактором. Это также была эпоха, когда качество командующего на поле боя определяло победу или поражение и таким образом, исход Пизанского собора в значительной степени зависел от человека, выбранного Людовиком для руководства французскими войсками в войне против Юлия II и его союзников. После смерти Шарля д'Амбуаза в феврале 1511 года его место занял старый кондотьер Тривульцио, несколько ожививший военные действия, но настоящий поворот произошел полгода спустя, когда Гастон де Фуа был назначен губернатором Милана и командующим французскими войсками в Италии [723] . Но поскольку Гастону было всего двадцать два года, и у него не было опыта для отправления таких важных должностей, Людовик отправил в Милан, в качестве его помощника, Тома Бойе, казначея Нормандии и одного из главных членов Королевского Совета. Предположительно, главной задачей Бойе было обеспечение надлежащего управления Миланом, но, по-видимому, Людовик также намеревался контролировать военные расходы молодого генерала.

Когда Гастон принял командование в октябре 1511 года, французские войска были рассредоточены по большей части Северной Италии. Французским гарнизонам в таких городах, как Болонья, угрожала большая армия собираемая Юлием II для нового наступления. И в Милане, и в Генуе ситуация была неспокойной, в основном из-за того, что Людовик стремясь минимизировать финансовое бремя для французского народа, не спешил тратить деньги на свои итальянские владения. Как говорил Гвиччардини, Людовик инстинктивно не желал тратить деньги, а находившийся в Милане флорентийский дипломат Пандольфини считал, что большинство французских проблем можно было решить с помощью дополнительных средств, но "король тратит их очень неохотно" и пытается руководить войной, не покидая Францию, что, по его мнению, было очень плохой идеей [724] .

Обе проблемы в конце 1511 года присутствовали и в отношениях Людовика со швейцарцами. Годом ранее кантоны отозвали своих людей с французской службы и в ответ на требования Папы, перебросили на границу с Миланским герцогством около 16.000 человек. Тем не менее, они были готовы принять французское золото, при условии, что сумма составит 40.000 экю вместо обычных 30.000. Людовик не хотел тратить столько денег на войска, которые, по его мнению, из-за использования артиллерии стали неэффективными. Его удаленность от места событий затруднила взаимодействие со швейцарцами, когда в Миланском герцогстве были убиты два их посланника. Король не оценил важность скорейшего примирения со швейцарцами, и проигнорировал поступающие от них жалобы. К 1 декабря швейцарцы вторглись на миланскую территорию и заняли город Варезе к северу от Милана. Пандольфини сообщил, что швейцарцы находятся всего в тридцати милях от города и могут оказаться в нём в любой момент, поскольку между ними и Миланом нет крепостей. Гастон де Фуа мог надеяться лишь на то, что зима заставит швейцарцев вернуться домой. К счастью для него, сильные дожди задержали поход швейцарцев на Милан до 14 декабря 1511 года. Миланцы не подняли восстания, как рассчитывали швейцарцы, и через несколько дней серьёзные логистические проблемы вынудили их отступить [725] .