Чтение онлайн

В пустоту уйдешь.

Ты однажды проснулась,

Отогнала ложь.

Ты узнала правду,

Ты сошла с ума,

Тебя черной лапой захватила Пустота.

Нахожу ее под ивой, сияющей в лунном свете с гитарой на одном колене. Она не замечает ничего вокруг, в том числе и мою взъерошенную персону, посему несколько минут я просто наблюдаю.

… Ты устала чего-то ждать,

Ты устала в боязни жить,

Ты решила ее позвать,

Забыться и забыть…

Внезапно она поднимает голову. Меня буквально подкашивает глубина печали поволокой укрывшей синеву ее глаз.

Тут сердце мое объявляет забастовку и последний раз, гулко ударившись о ребра, останавливается.

Я не стал с ним спорить – в конце концов, это его право. Я был готов прямо сейчас расстаться со своей никчемной жизнью. Поэтому, жадно глотая последний в своей жизни кислород, я покорно ждал чего-нибудь или избавления, или возвращения. Неожиданно девушка растягивает губы в искреннюю улыбку и я прихожу к выводу, что можно вроде бы попробовать еще пожить. Моя левая грудная мышца со мной, как ни странно, соглашается и вдогонку возобновляет свое животворное тиканье. Придя в себя, ошеломленно плюхаюсь на траву рядом с девушкой.

Я все еще отказываюсь верить, что на свете есть подобные мне:

– Когда, – спрашиваю, сглотнув от избытка чувств. – Когда с вами это случилось первый раз?

– Что это? – спрашивает она изумленно.

Не ожидала, бедная, такого вопроса. Думала, подойду как человек, представлюсь, угу.

– Когда вам начали сниться сны о Пустоте? – заставляю себя, наконец, внятно задать наболевший вопрос.

Она опустила голову и молчит, поджав губы.

– Простите, это не праздное любопытство, возможно, мы сможем помочь друг другу…

– Ладно, – отвечает, – пойдемте в «Приют странника». Мне давно уже хочется мороженого. Там и поговорим, ладно?

– Хорошо! – Непроизвольно начинаю улыбаться. Такая милая, мороженого ей, видите ли, захотелось. Ребенок совсем.

– Кстати меня зовут Маша.

– Игорь. Пойдемте, и давайте я гитару понесу.

Подаю ей руку. Она легко поднимается с земли, и мы идем по лунной дороге, нарисованной летним дождем на асфальте, освещенные светом желтых фонарей и далеких галактик.

Надо сказать, что мороженое Маша уплетает со скоростью одного шарика в секунду. И как в этой худышке столько помещается, ума не приложу?

Маша только на первый взгляд – девочка предпубертатного возраста. Присмотревшись, я понимаю, что мы почти одногодки. Ее волосы цвета спелой пшеницы свободно падают на плечи, развеваясь при каждом порыве ночного ветра. Пальцы уже не летают над столиком, а задумчиво теребят серебряную ложку. Она молчит. А я любуюсь ей и жду, пока она наберется сил рассказать о своей беде.

– Это случилось два года назад. Я тогда развелась с мужем и не видела ни малейшего повода продолжать существовать без него. Он-то, конечно, свинья редкостная, но я любила его. И мне тогда казалось, что без него мир сошел с оси и я вместе с ним. Первую ночь после официального оформления нашего разрыва я провела на полу в обнимку с бутылкой водки. Довела себя до такого состояния, что ни плакать, ни выть на луну, ни совершать какие-либо более осмысленные действия уже не могла. Так там и уснула. А ей того и надо было. Она поймала меня на крючок обещаниями забвения, заманила в свои сны (или в мои? – я и сама понять не могу). Ну и дальше по накатанной программе. Теперь каждая ночь для меня – каторга. Ну, а ты как попался? Ты не выглядишь слабаком.

– Не знаю что и сказать, если честно… Я не попался. Просто это, наверное, для равновесия. Потому что днем я испытываю чересчур много положительных эмоций…

– В каком смысле?

Маша смотрит на меня как на Деда Мороза, честное пионерское! Ждет чуда, наверное, но я принимаюсь пространно рассуждать о природе своего дара. А чего тут рассуждать, лучше б я нормальным человеком родился. Ведь купаться в чужих переживаниях приятно, но совершенно отвыкаешь от обыкновенных человеческих радостей и горестей. И очень часто не можешь отличить свои эмоции от чужих.

– Занятно, – говорит она, после того как у меня заканчивается приступ логодиареи. – То есть ты умеешь – как бы это сказать? – со-пере-живать другим людям? Раньше я думала, что это слово имеет немного другое значение…

– А, ладно, какая разница? – Пытаюсь понять, что же делать дальше.

Ну, встретил я товарища по несчастью, а дальше что?

Маша, видя мою неадекватную задумчивость, легко коснулась моей руки и произнесла:

– Игорь, скоро уже ночь… И надо что-то делать… – Я согласно закивал – чересчур рьяно, на мой взгляд, но чего уж там! – Пойдемте ко мне… Только вы не подумайте ничего такого, я просто не могу отказать себе в удовольствии спрятаться этой ночью за вашей спиной. Надоело сражаться в одиночку…

Смотрит на меня как голодный котенок – ну и что мне остается?.. Мне, на первый взгляд сильному, а в целом – такому же беспомощному как она, существу? Конечно, я расплачиваюсь с официанткой и бегу догонять уже изрядно удалившуюся от кафе девушку своей мечты…

Этой ночью, на нашу обоюдную радость, нам так и не удалось заснуть. Мы до утра смотрели черно-белое кино про любовь, которым забиты все полки Машиного серванта. В полной темноте, под мягкий свет свечи и негаснущей детской улыбки Вивьен Ли; под металлический перезвон дождевых капель, этих неутомимых уличных музыкантов, и шепот летнего ветра, время от времени распахивающего окно и вальсирующей походкой приносящий с собой прохладу и запах озерных лилий. Пили белое вино с миндальными орехами, свесив ноги с высокого дивана. Я гладил ее волосы и тихо-тихо читал какие-то невольно всплывавшие в памяти самоцветы любовной лирики русских поэтов. Дошел я в этом деле аж до Есенина:

…Несказанное. Синее. Нежное.

Тих мой край после бурь, после гроз.

И душа моя, поле безбрежное,

Дышит запахом меда и роз…

Маша свернулась калачиком, положив мне голову на колени, и задремала. Я охранял ее легкий сон. Следил, чтобы ее сонная полуулыбка не исчезла, не дай бог. Смотрел, как постепенно светлеет кусочек неба, очерченный оконной рамой, как розовеет окружающий нас осколок мира. Слушал первых утренних птиц, названия которых никогда не мог вспомнить. Да и разве оно имеет какое-то значение?.. Их песни рассказывают истории, предназначенные лишь для таких же ранних существ как они сами. Изредка мне удается вслушаться в удивительные рассказы этих маленьких путешественников: о дальних странах, о безбрежном океане, о людях, которые для всех птиц выглядят примерно как угловатые негармоничные суетливые лысые великаны; о том, что они так долго живут на этой планете, что уже потеряли счет сменившимся за их век человеческим временам. И мне становиться немного жаль того, что я не один из них. Правда, совсем немножко…

Маша тихонько вздыхает и открывает глаза (примерно за пять минут до окончательного воцарения Солнца над нашим городом). Я касаюсь губами ее щеки и иду варить кофе.

Ее кухня и мое присутствие в ней нисколько не поражают мое воображение. Это какое-то очень правильное положение вещей – то ощущение, к которому стремишься всю жизнь и, обретя его, наконец, успокаиваешься.

Поэтому я даже умудрился не прозевать кофе, не пересушить тосты и Машу не выпускать из объятий несколько радостных минут – все это одновременно, заметьте!

Может быть, это и было настоящее счастье. Со-частие. Но позже я все-равно покидаю ее. Просто потому, что не знаю, не имею представления о том, что будет дальше.

Она провожает меня молчаливой безропотностью, но, закрывая дверь, я слышу, как она всхлипывает.

Что ж, мне необходимо побыть одному. Без чужой шелухи, оседающей в моей душе после очередного приступа со-переживания. Возможно вечером я вернусь другим. Настоящим. Только к ней.

Но сейчас я все-таки спускаюсь по этой чертовой лестнице и выхожу в раннее июньское утро…

Начинаю снова бег по замкнутому кругу. Брожу по улицам, не вглядываясь в лица случайных прохожих. Ловлю на лету чужие радости, оставляющие в сердце маленькие алмазы, которые при желании можно будет достать, отряхнуть и полюбоваться сквозь них на Солнце когда-нибудь потом, когда станет совсем плохо. Ищу впечатлений, залечивающих сердечную муть… Только так я чувствую себя в безопасности от Ее Величества Пустоты. Даже сейчас, не смотря на ночь, проведенную рядом с Машей, я всем телом ощущаю ее затягивающее присутствие. Только дай себе расслабиться, и finite la comedians… Она схватит за горло и отволочет в свое черное царствие, в вечное рабство и преклонение перед ее величием.

Мой страх умноженный на силу человеческой мысли, давно очеловечился. Думаю, он бродит где-то невидимый человеческому глазу. Время от времени его можно заметить рядом, но только если внимательно вглядываться в тени за спиной, когда видишь свое отражение на блестящих поверхностях. Такое себе своевольно возникшее привидение. Бесплотный дух, обретающий человеческие черты только в полной темноте и одиночестве. Изредка он прикасается к моей щеке своими ледяными пальцами, от чего по моему телу начинают бегать мурашки, даже если на улице сорок градусов по Цельсию. Именно так я ощущаю его в те минуты, когда забываюсь. Он словно напоминает мне каждый раз, что окружающий мир не слишком реален, а неизменны только мои сны о Пустоте, да и сама она собственной персоной, конечно, как же без нее.

Господи, ведь это так несправедливо! Сегодня я мог бы стать самым счастливым человеком на Земле. Но эта безумная старая горгулья, моя мучительница и мой будущий палач, она не отпускает меня. Она борется за каждую лишнюю жертву как мать за своих детей. Но есть еще одно обстоятельство, которое мучает меня сейчас больше чем присутствие Черной Карги: я не знаю, как уберечь от ее жала свою любимую…

Из мрачной одури меня вытягивает все та же, не искривленная чужим присутствием, реальность. Конечно, спасибо ей за это большое, что бы я без нее делал, без этой реальности!

Рядом с моими ногами падает наполовину раскрытая сумка, из которой как осенняя листва высыпаются мужские брюки и рубашки. Вижу это как в замедленной съемке. Величавый полет и предопределенное земным притяжением падение вместилища мужского гардероба, вводит меня в состояние бесшабашного мальчишеского веселья. Прямо как в детстве, ей богу…

– Так же и убить можно, честное слово… – хохоча выкрикиваю в утро. А виновница моей неожиданной радости стоит на балконе пятого этажа ярко желтого дома и лепечет какие-то невнятные слова извинений.

Такая милая барышня и такая жестокая…

Небритый мужик неопределенного возраста присаживается на тротуаре и начинает заталкивать вещи обратно в сумку. А я покидаю парочку без слов и сожалений. Пусть сами разбираются, главное, чтобы не поубивали друг друга.

Такое, мягко говоря, неординарное, и в сущности грустное, событие, подарило мне избыток воодушевления, и я, не оглядываясь, бегу по улице, не давая себе воли подумать и решить куда.

Какая разница, правда, ведь?.. Лишь бы не оглядываться и не останавливаться. Дышать. Жить. Пить горячий летний воздух жадными глотками. Купаться в солнечных лучах, пока еще есть такая возможность. Ощущать на себе чужие непонимающие взгляды. Непонимающие откуда столько радости в одном человеке. При желании можно попробовать подарить ее осколок какому-нибудь заработавшемуся измученному прохожему: улыбкой или взглядом, сопереживающим касанием или целенаправленным посылом – радугой. Не зря ведь существительные «радость» и «радуга» имеют один корень. И мне удается даже это, потому что в таком состоянии человек может многое. Прохожий на секунду вздрагивает, останавливается, и, вдохнув полной грудью, растягивает лицевые мускулы в широченную искреннюю улыбку. Сам не понимает, что на него нашло, но радуется.

Вот и ладненько. До свидания вам, уставший прохожий, у меня другие дела.

Мои, вконец взбесившиеся от радости, конечности занесли меня аккурат в Центр Города.

Здесь всегда полно туристов и бездельников. Мимов и артистов. Торговцев и фотографов. Спешащих на работу и праздных зевак.

Обычно я терпеть не могу эту образцово-показательную площадь с вычурными фонтанами и безвкусными памятниками современной архитектуры. Но сегодня я с удовольствием ныряю в толпу, мерящую шагами расстояние от начала до конца этого осовремененного оазиса по огромным булыжникам мостовой.

Уличное движение перекрыто – и слава богу…только его здесь не хватало! Отмороженное скопление народа течет лениво и почти бесцельно. Я на время хочу стать его частью. Обезличиться и обесцветится. Растаять, исчезнуть, отдохнуть немного. Путь человеческая стихия несет меня, куда ей угодно, все равно мое странствие – ненаправленное.

Закрываю глаза и отдаю ей главенство в управлении собой любимым. Пускай порадуется, бедняга. Меня несет куда-то в неопределенное ТУДА. Кружит. Разворачивает в обратную сторону как лишившуюся руля моторную лодку. Мне душно от смешения ароматов чужих тел, раскаленного асфальта, женских духов, мужских одеколонов и табака.

Я периодически извиняюсь, наступая кому-нибудь на ноги или случайно задев локтем. Чужие лица сливаются в одно и проносятся мимо. Несколько раз я получаю чьей-то сумкой в живот и спину; вздрагиваю от излишне резких окриков; расплываюсь в улыбке, заметив девушку, преодолевающую площадь на плечах парня; отшатываюсь от отвращения при виде потной лысины какого-то бюрократа, внезапно перегнавшего меня…

И только обессилив от борьбы за выживание в человеческом шторме, осознаю, что, наверное, пора уносить ноги. Понимаю, что ни одна толпа не избавляет человека от внутреннего одиночества и от вавок в голове тоже не излечивает, к моему глубочайшему сожалению!..

Но все-таки эта, наполненная мельканием человеков, медитация принесла свои плоды. Внезапно я ощущаю, что хочу назад, к Маше.

И какого, спрашивается, я линял, как последний дурак, из этого вместилища ночных положительных эмоций? Чего я испугался? Зачем нужно было уходить, когда была возможность остаться? И как я мог оставить девушку одну наедине с ее страхами?

В пору головой об стенку биться от собственного слабоумия, ей-богу…

Эта простая, в сущности, мысль, пришла ко мне настолько внезапно, что у меня даже ноги от неожиданности подкосились. Присаживаюсь на одну из скамеек и оглушено пялюсь на воробьев, поедавших остатки чьего-то гамбургера.

Мои мыслительные процессы, породив мысль о возвращении в Машины объятья, взяли тайм-аут – мол, справляйся сам, дорогой товарищ, а мы пока соснем часок. Зато за моим сердцем было не угнаться никакому чемпиону мира по плаванью. В каком только из участков своего бренного тела я не ощущал его барабанный бой!

От этой моей любовно-истерической реакции есть только одно лекарство – десять очень медленных вдохов-выдохов. Тем и спасаюсь. Втягиваю через нос городской «кислородный» коктейль через равные интервалы времени и, спустя несколько минут, беру, наконец, в руки то, что можно было бы назвать «Я» лишь с большой натяжкой, и продолжаю путь.

Лечу к ней, не зная преград и сомнений.

Как в женских романах, представляете? Тридцатичетырехлетний небритый взъерошенный мужик, без определенного места работы, и, к тому же, вконец ошалевший от счастья. Даже мухи уступают мне дорогу, чтобы ненароком не быть сбитыми с тщательно выбранного курса, моим бешеным галопом…

Но все-таки, несмотря на стремление побыстрее оказаться рядом с Машей, решаю смешаться с солнечным светом и теплым ветром и залететь на секунду в окно своей берлоги, чтобы привести себя божеский вид. А то, срам один, прости господи!

Ключи несколько раз выпадают из рук на лестничную площадку со звоном, разносимым эхом по всему подъезду. На простую процедуру открытия входных дверей, я трачу несколько минут.

От нетерпения, наверное…

Жилище мое как всегда не внушает доверия даже мне. Расплавленный жарой воздух с примесями запахов из неработающего холодильника. Ноутбук, похороненный заживо под кучей несвежей одежды. Голодный рыжий кот – Гипоталамус. И кто придумал ему такое дурацкое имя? По-моему не я. Пыль, считающая себя полновластной хозяйкой в моем доме. Кровать с остатками борьбы с ночными химерами. И гордо возвышающаяся над всем этим великолепием гора грязной посуды.

Да уж… Придется начать гармонизировать свою жизнь при помощи элементарной уборки занимаемого мной помещения. Впрочем, начало – это уже полдела, так ведь?..

Медленно разбираю завалы собственной жизнедеятельности. Кормлю животину. Собираю в корзину вещи, заправляю кровать, мою посуду, включаю холодильник и вытираю пыль. Затем достаю пылесос…

Еще немного и я начну входить во вкус. Любая уборка обладает психотерапевтическим эффектом. Очищая от грязи пространство, окружающее нас, мы невольно приводим в порядок свой внутренний мир. Вот так вот.

Потом душ и легкий холостяцкий второй завтрак (пускай нормальные люди уже обедают, так скучно быть таким как все) и я снова готов ко всему на свете…

Внезапно, окружающий меня, мир темнеет и съеживается. Сквозь открытое окно спальни одним мощным порывом врывается горячий ветер и буквально сбивает меня с ног. Действительность тает под его натиском. Мое сознание, не оглядываясь, покидает меня и на этой планете меня держат только гулкие удары сердца, напоминая о том, что я еще живой.

Темнота, не допускающая никаких возражений, захватывает мою берлогу и проникает сквозь меня. Я корчусь на полу спальни, жадно глотая ртом воздух, в котором уже нет кислорода, а только дыхание горгульи пришедшей за мной.

Привычная мне реальность, которую я уже почти не способен воспринимать, исчезает в Пустоте. Я вижу, как она уходит. Я почти слышу жадное чавканье Черной Карги, заглатывающей ее и чувствую ее холодное равнодушное присутствие каждой клеточкой своего тела. Последняя связная мысль, пришедшая мне в голову, констатировала тот факт, что моя вечная ночная спутница все-таки добралась до меня наяву.

И я оказываюсь там…

Я? Там? Нет никакого «я» и «там». Только Пустота и то, что осталось от меня – какая-то одна протяженная во времени недооформившаяся мысль. Ее свободный от временных и пространственных рамок полет – единственный выбор, предоставленный мне. Но какой смысл в свободе, если (тебя?) никто и ничто не держит? Кроме того факта что Ничто, Нигде, Никогда – есть и вырваться из него нет ни желания, ни сил… Бесцельное перемещение в вакууме того, что когда-то было человеческим существом по имени Игорь, а сейчас рассеянное по всему Мирозданию скопление микрочастиц. Отсутствие ориентиров, ощущений, целостности. Безразличное ко всему спокойствие, граничащее с небытием. Даже описать не возможно, потому и не вспоминается – нет в человеческих языках подходящих слов.

Время, которое я провел в таком состоянии, измеряется не часами, а бесконечностью. Но в какой-то неопределенный отрезок времени и пространства, сознание, так трусливо покинувшее меня, вернулось, ознаменовав свое появление одним словом «МАША». Вот на этот маяк и слеталось мое исчезнувшее в безвременьи и бесчувствии, бесознании и беспространствии, Я. Все, что я мог бы считать собой.

Возвращение происходило болезненно медленно. Маленькие паззлы моей сущности, находили друг друга по каким-то отличительным признакам в бесконечности Вселенной. Находили, сливались вместе и отправлялись на поиски недостающих частей.

Пустота отпускала меня неохотно, намекая на скорое и безоговорочное возвращение. Но сила, взявшаяся непостижимо откуда, выталкивала меня из нее. Природы нежданной защитницы то, что постепенно становилось мной, так и не осознало. Не до того было (мне?). Освобождение было мучительным как рождение. Я протискивался наружу, в мир, сосредоточенный вне пределов Пустоты, слишком уж долго, но…

Но мне все-таки это удалось!

Прихожу в себя на полу собственной спальни. Разбитый и обессиленный, но живой! Одежда – насквозь мокрая от струящегося по телу холодного пота… хоть отжимай!..

Первые несколько часов я грежу наяву, даже не утруждая себя попытками подняться с пола или открыть глаза. Равнодушие, не приправленное даже радостью от полученной отсрочки, полностью сковало мое тело и разум. Наверное, именно так чувствует себя черепаха на двухсотом году жизни. Или бактерия, продолжительность жизни которой склоняется к бесконечности, потому что у нее отсутствуют понятия о времени и исчислении количества лет, проведенных в мире.

В конце концов, я все-таки нахожу в себе достаточно сил, чтобы подняться и вылить на свою пустую голову ведро холодной воды. И вот тогда, наконец, отмечаю тот факт, что пора бы уже обрадоваться.

Чувства радости, освобождения, страха, счастья, надежды, нетерпения, холода, облегчения, сбиваясь с ног и перегоняя друга, все сразу нахлынули на мое измученное тело.

Реакция последовала незамедлительно: меня бросает то в жар, то в холод; сердце мчится бешеным галопом, превратив мое тело в беговую дорожку; дыхание сбивается с привычного ритма и мне перестает хватать кислорода. Потеряв привычную ориентацию в пространстве, выхожу, держась за стену, на кухню и открываю балконную дверь….

Немного восстановив жизненные функции, отмечаю, что погода испортилась. И когда она успела?..

Дождь льет, словно кто-то там, наверху решил, наконец, выплакать свое, недоступное для понимания простых людей, горе. Грязно-серое небо над городом не дает возможности увидеть хотя бы маленький кусочек далеких созвездий.

Понимаю, что пока я отсутствовал, не только наступила ночь, но, скорее всего, еще и осень. Все радужное сияние мира, в котором я имел счастье родиться, исчезло бесследно. Серость. Чернота. Дождь, по следам которого неслышно и непоколебимо ступает холодный ветер. О его присутствии можно догадаться только по музыке водосточных труб, непривычной для людского уха. Люди, изредка проходящие по улице, напоминают бестелесных духов – они расплывчаты и черны.

Сюрреализм, какой-то, ей богу…

Пока мои органы чувств воспринимают увиденное сквозь прозрачную тюль, разум мечется в поисках объяснений происходящему. Это же, сколько длилось мое отсутствие? Месяц? Год? Два? А вдруг уже наступило новое столетие? Нереально, конечно, но чего только в жизни не бывает…

В процессе поиска решения данной задачи, мне приходит «гениальная», поражающая своей простотой и новизной мысль: включить компьютер (телевизора-то у меня отродясь не было!). И как только я привожу в исполнение задуманное, из моей груди вырывается вскрик облегчения – три дня прошло, всего-то!..

Просто удивительно, какие только мысли сдуру не приходят в голову!

Выяснив, что на дворе нынче не ночь, а всего-то девять часов вечера, я решаю-таки ехать к Маше.

Что ж, лучше поздно, чем никогда. Для меня эта фраза на сегодня более чем актуальна.

Одеваюсь, сажусь в свою серебристую «Шкоду» и еду по направлению к ее дому. Скольжу по дождливому городу как парусник сквозь шторм. Останавливаюсь лишь на минуту для того, чтобы купить букет мокрых ландышей у бабульки возле метро. Наверное, это последние во всем городе ландыши, потому что все нормальные цветы данного вида отцвели еще недели три назад.

Неуправляемое желание побыстрее заключить Машу в объятия, заставляет меня нарушать все возможные правила уличного движения. Вот ведь, сидели люди, выдумывали, а такие самоубийцы как я никакого внимания на них не обращают… Но в виду практически полного отсутствия машин на моем пути, я, конечно же, прощаю это безобразие себе любимому. А что? Надо же иногда делать себе такие щедрые подарки, тем более, что покалечить этим вечером кого-нибудь мне так и не удалось…

Маша открыла мне дверь еще до того, как я успел нажать на дверной звонок, и вопросительно посмотрела мне в глаза.

– Я решил вытащить тебя на прогулку, – жизнерадостно объявил я с порога. С моего лица медленно сползали дождевые капли, а я чувствовал себя счастливым и полным сил.

– На улице дождь, – полувопросительно констатировала Маша, – куда мы пойдем в такую погоду?

– Мы пойдем пить кофе с мороженым! – Безапелляционности моего сообщения позавидовал бы любой начинающий ловелас.

– Кофе? На ночь?.. – Маша улыбается, но сдаваться пока не собирается.

– Хорошо, чай! Но не здесь. – Для подкрепления своих слов хоть каким-нибудь завалящим делом, я снимаю с вешалки куртку и протягиваю Маше. Обе руки – как вам это нравиться? – в одной – мокрый букет, в другой – куртка. То еще зрелище!

Ей ничего не остается, как согласиться со столь, мягко говоря, не слишком железной, логикой.

Мы выходим в вечер, наполненный неразличимой неземной музыкой летней грозы; запахами мокрого асфальта и цветущих деревьев; отсутствием людей и препятствий на пути к вожделенному огоньку кафе, различимого даже в полной темноте и тумане, укрывших улицу. Я держу ее теплую ладошку в своей лапе, и боюсь нарушить гармонию, снизошедшую на нас, каким-нибудь неадекватным словом или движением.

«Остановись, мгновение!» – кричит мое сердце. Мне удается остановить свой собственный отсчет времени до того момента, пока мое туловище не упирается-таки во входную дверь кафетерия.

Пока мы протискиваемся к самому дальнему столику, малочисленные посетители «Приюта странника» бросают нам под ноги цветы равнодушного любопытства. Уставшая официантка с хроническим уже безразличием протягивает нам на меню – здоровенный такой талмуд.

Интересно, для кого они готовят такое количество блюд, если на всю внутреннюю площадь кафе, людей насчитывается не более десяти душ? Впрочем, какое наше дело…

Заказываем две чашки горячего шоколада – такой себе компромисс между чаем и кофе. Густая вязкая жидкость цвета безлунной ночи и холодный апельсин дольками – то, что нужно для разговоров вечером. Серьезных и не очень. О делах и о любви. О жизни и ее последствиях…

И в какую степь меня опять несет?..

Маша терпеливо ждет, пока я удосужусь оторваться от вредоносных микробов – мыслей и обратить на нее внимание. Целую ее ладони в знак того, что я вернулся, она отвечает мне ласковой улыбкой.

– Тебя не было несколько дней. Что-то случилось? – спрашивает она немного погодя.

– А, – вздыхаю, – потом как-нибудь. Лучше расскажи мне, как ты провела эти дни.

– Ничего особенного. Меня наконец-то отправили в отпуск и я все эти дни размышляла куда мне податься: или к морю, или в горы, или к родителям в деревню – выбор достойный философов древности! – начала рассказывать Маша с неизменной улыбкой Джоконды на личике.

– А ты так и не рассказала, между прочим, где ты работаешь.

– Можно подумать, большая тайна! Я преподаю литературу в школе.

– Как интересно… – Вид у меня, наверное, тот еще. Как у кота узревшего миску со сметаной. – Русскую? – спрашиваю.

– Не русскую, а английскую. В спецшколе с углубленным изучением европейских языков. А ты?

– А что я? Я – следователь в отделе борьбы с организованной такой преступностью…Что ты смеешься? Не веришь? – Маша действительно смеется таким заразительным смехом, что люди за соседним столиком невольно оглянулись и тоже начали улыбаться.

– Неа!

– Хорошо, а какие тогда твои версии? – спрашиваю.

– Я думаю, что мы почти коллеги, правильно? – спрашивает и довольная ждет моей реакции.

– Ну, можно сказать и так. Давай дальше.

– Что дальше?.. Я на сто процентов уверена, что ты писатель. Ну, то есть, если и не писатель, то обязательно когда-нибудь им станешь.

– И откуда у тебя такая уверенность? – спрашиваю удивленно. Вот это я понимаю, Шерлок Холмс в юбке – раскусила меня за несколько минут!

– А это как раз элементарно, – сквозь смех отвечает Маша и делает многозначительную паузу. – У тебя пальцы измазаны пастой шариковой ручки! – победоносно завершает она и смотрит на мое деланное возмущение с веселым вызовом в голубых глазах.

– Какая проницательная женщина мне досталась, подумать только!

– Да, я такая. Ну что, я права?

– Почти. Только я не писатель, а журналист. Правда последнее время я пишу редко и в основном для развлекательных журналов. У меня сейчас переходный период: или я действительно стану писателем, или найду себе какое-нибудь более интересное и полезное для общества занятие.

– Какое, например?

– Не знаю пока. Говорю же тебе, у меня переходный период. Может быть скоро выясниться, что я не писатель, а например, художник. Или ученый. Или прирожденный бизнесмен. Я же ничего в своей жизни не пробовал, кроме написания тематических статеек в газеты и журналы. Может быть, пора бы и попробовать?..

Задумался я в этот момент ни на шутку. К счастью, Машина улыбка и легкое касание ее ладони к моей щеке не дали мне возможности опять удалиться в неадекватное философствование.

Что-то я думать стал слишком много. Может, старею? Хотя с чего бы…

Играет тихая музыка, зал кафетерия наполнен искусственным светом множества маленьких лампочек инкрустированных под восковые свечи. Напротив меня девушка, без которой мне трудно в данную минуту представить свою дальнейшую жизнь и я болтаю всякого рода безобразия, без которых этот вечер считался бы обычным серым ужином с малознакомой женщиной.

Но это лишь одна сторона медали. Близиться ночь и я реально ощущаю холодное прикосновение Пустоты на своем затылке. Страх, казавшийся побежденным после моего (утреннего) променада в Вечность, постепенно и уверенно проникает в мое тело своими особыми давно протоптанными дорожками. Вместо приятной расслабленности великовозрастного ловеласа, чувствую штормовое предупреждение, перед тем как ужас, словно цунами, разрушит и разнесет вдребезги мгновения моей недолгой светлой радости.

Маша делает вид, что ничего не происходит, но после нескольких обоюдных натужных улыбок, мы все-таки перестаем претворяться перед самими собой, будто мы обычные праздные посетители кафе без особых заморочек. Осталось только удивляться, что нам удалось-таки некоторое время побыть радостными и бессовестно счастливыми влюбленными. Меня не покидает надежда, что когда-нибудь мы и вправду такими станем. Я этого хочу больше всего на свете, честно-честно.

А пока рассказываю Маше по ходу дела, о своих приключениях стараясь выразить с помощью слов то, что в принципе не подлежит описанию. Пытаюсь пробудить в ней надежду на то, что возвращение из цепких лап Пустоты – событие не такое уж и невозможное, хоть и призрачное. Маша согласно кивает но… Как выражаются наши далекие братья по разуму – no comments. Я не вижу в ее глазах уверенности. Ее взгляд последние полчаса напоминает прямо как у приговоренной к закланию овечки – полный немого страха и смиренного равнодушия одновременно.