Чтение онлайн

Множество вариантов, если вдуматься…

– Кто? – переспрашивает Идмон. Он явно не так оптимистичен как я – качает головой и смотрит на меня как на маленького ребенка, споровшего глупость.

– Я…

– Я понимаю, о чем Вы думаете, Анжела, но поверьте мне это – плохая идея. Мы не имеем права вмешиваться в будущие события. Мы можем только наблюдать.

«Мы можем только наблюдать» – мысленно перекривляла я Идмона. Значит, убить моего мальчика – это нормально, а вмешиваться в течение событий – не нормально. Проклятье!

Разрази его гром, этого Идмона!..

Я сжала кулаки и уже готовилась кинуться в бой, если бы услышала еще что-либо в таком духе. Наверное, мне удалось как-то передать своему спутнику чувства, завладевшие мной в этот момент, потому что он неожиданно согласился:

– Хорошо Анжела. Давайте посмотрим, что из этого выйдет!

Идмон расчерчивает пыльный воздух указательным пальцем. Уж не знаю, что за иероглифы он рисует, но улица тает прямо на глазах, а вместо проспекта вокруг нас в мгновение ока оказываются крашенные буро-зеленые стены лаборатории. Павлуша стоит возле открытого шкафа с пробиркой и полураскрытым портфелем в руках.

Открывается дверь, и я вижу себя – немного постаревшую и очень-очень взволнованную.

– Подожди, Пашенька, давай поговорим! – прокричала моя копия.

– Мама, уйди! – твердо отозвался сын, в секунду оправившись от удивления.

– Остановись, прошу тебя! – в ее голосе слышалась паника, хотя я лично была уверена, что мой ребенок просто обязан меня послушаться. Но она практически перешла на истеричный крик, видимо других доводов кроме ее (моего) страха не находилось: – Я знаю, что произойдет дальше! Если ты заберешь пробирку из лаборатории, она разобьется и тогда начнется эпидемия и… столько людей погибнет! – я – не я, обессилив от невозмутимо-упрямого выражения лица собственного ребенка, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Павел подошел, взял ее (мои?) руки в свои ладони и ласково произнес:

– Мама, я буду очень осторожен. Поверь, это необходимо сделать! У меня просто нет другого выхода, прости!

Моя сорокалетняя копия пыталась задержать Павлушу, но он оттолкнул ее (легонько, но достаточно для того, чтобы освободить проход) и, не оглядываясь, выскочил за двери.

Почти как в мексиканских – прости господи – сериалах!

Мы с Идмоном отправились за сыном, оставив мою постаревшую копию на полу в рыданиях, но опоздали. Та же желтая иномарка, то же секундное столкновение, тот же почти голливудский полет портфеля, то же растерянно-отчаянное выражение лица Павлуши – но на этот раз мы стояли на крыльце НИИ и наблюдали эту сцену с расстояния всего пяти метров почти в полной темноте…

Не возможно. Глупо. Бессмыслица какая-то!

Как можно было два раза разбить одну и ту же пробирку!!!

По лицу Анжелы в который раз за сегодняшнее утро текут слезы: от бессилия, горя, нежелания принять волю судьбы. Утешаю ее (довольно неуклюже, честно говоря), не забывая впрочем, что дальше будет еще хуже.

Мне действительно жаль, но не умею менять будущее. Никто из нас не умеет. Все что я могу – это бродить по тропам еще несбывшихся событий, но от этого, по правде – мало толку. Знать будущее чаще всего хуже, чем не знать его.

– А если Павлуша просто не станет микробиологом, эпидемия все равно произойдет? – спрашивает меня Анжела.

Она не сдается – не понимает, что ее попытки обмануть Грядущее вряд ли спасут ее сына. Видимо, Боги решили наказать всех нас за что-то и, вполне возможно, я зря все это затеял… Ведь что угодно может стать орудием Судьбы, даже это неразумное дитя – Павел! Но с другой стороны, если я обладаю даром видеть будущие события и даже наблюдать за ними… Вдруг сама Макошь хочет, чтобы я помешал эпидемии?..

Отбросить бы сомнения и действовать – я нутром чувствую, что правильно поступаю!

Жаль, что я не умею разговаривать с Богами…

– Вряд ли, – отвечаю Анжеле, лишь бы что-то сказать, понимаю ведь, что она имеет в виду. – Что значит не станет?

– Ну, если я отговорю его поступать в Университет. Дети чаще всего не знают какую профессию выбрать. Возможно, мне удастся помочь ему выбрать другую специальность… Точно! Не может быть, чтобы он меня не послушался, я же все-таки его мать! – Анжела смотрит на меня с надеждой, но я не уверен, что ее идея приведет к другому развитию событий. Если бы все было так просто…

– Боюсь, что это ничего не изменит…

– Как это не изменит? – она цепляется за свою мысль как за соломинку.

Бедная девочка! – Идмон, если Павлуша выберет другую профессию и не будет работать в лаборатории, ничего этого не произойдет, понимаете?

Я не разделяю воодушевления Анжелы. Предположим она будет всю жизнь помнить о нашем путешествии, предположим она даже попытается что-то изменить… А если у нее не получиться? Может стать слишком поздно.

– Хорошо, – отвечаю ей. – Берите меня за руку. Посмотрим вместе, удастся ли Вам направить Павлушу по другому пути.

– Подождите немного… – я видел, что у моей спутницы на языке вертится какой-то вопрос – вот, наконец, она и набралась решимости задать его. – Хотела Вас спросить, что нарисовано на Вашей руке, Идмон? Простите, если вмешиваюсь не в свое дело…

– Что вы! В этом нет никакого секрета. На моей руке всего лишь одна из древних славянских рун – «Берегиня» – она символизирует свершение судьбы и дарование защиты – именно она помогает нам перемещаться во времени.

– Вы что принадлежите к какой-то секте?

– Нет, что Вы! Я всего лишь последователь культа Богини Макошь. Ее имя состоит из двух частей: Ма – это сокращенно «мать» и Кош, Кошт, означающее «судьба». Мать Судьбы. Именно она создает равновесие в судьбе каждого рождающегося человека, следит, чтобы радости было вдоволь, а горестей не больше, чем человек заслуживает или способен вынести и только для того, чтобы сделать его сильнее, а не растоптать. Никакой мистики и никаких сект – это наша древняя славянская вера, вытесненная христианством. Мы просто восстанавливаем традиции.

– Зачем?

– Наследие наших предков – единственное богатство, которое я хочу позволять себе накапливать. Славяно-арийская раса – самая древняя на Земле. Даже по приблизительным данным наша история насчитывает 112 тысяч лет и это только со дня переселения Предков с Даарии на материк, который мы называем Евразией! Наши Предки были гораздо мудрее, чем мы о них думаем – чем нас позже заставили о них думать. Многое знали – современным ученым такие знания и не снились! Арии верили, что у людей нет других истинных богов, кроме Предков (они даже называли себя Асами от «Аз Есмь» – Я Божич, то есть сын (дочь) Бога). Отец – самый главный для нас Бог, мама – наша собственная Богородица. И сам я, соответственно, Божий Сын… А если дети относятся друг к другу как боги, то когда они вырастают между ними не возникают разлады и конфликты. Такие вот дела… Ладно, не время сейчас. Может быть, когда-нибудь я все Вам расскажу, Анжела, а сейчас нам нужно идти…

Да уж… Что я за тюфяк? Зачем сейчас Анжеле мои объяснения? Да и в любое другое время от них было бы не больше пользы. Анжела, как и многие (и я не был исключением!), пока не способна принять такое знание. Как вообще можно объяснить неподготовленному человеку, что Мидгард-Земля приняла наших Предков – Славян и Ариев много тысячелетий тому назад, когда на ней не было и намека на присутствие человека? Какими словами рассказать Анжеле, что Предки (которые если верить эволюционной теории, в то время должны были сидеть на деревьях и пытаться достать палкой бананы) уже тогда знали, что Мидгард-земля вращается вокруг Ярилы-солнца – восьмой звезды созвездия Зимун (Малой Медведицы), которое входит в Галактическую систему Свати, имеющую вид левостороннего свастического креста – Коловрата? Поверит ли она, что когда Арии выбрали для жизни Мидгард-землю, над нашей планетой была еще одна маленькая луна – Леля, разрушение которой Даждьбогом Тархом привело к изменению угла наклона планеты, Потопу, описанному в Библии, и переселению д\'Ариев с Северного континента, который они называли Даарией (Даром Богов) на Евразию? А ведь карта Даарии, еще в средние века была скопирована одним ученым со стен нескольких египетских пирамид – научный факт, опровергнуть который невозможно.

Для того, чтобы рассказать все это и многое другое Анжеле хотя бы вкратце, нужны не одни сутки и совершенно не такое эмоциональное состояние как у нас обоих в данный момент: у меня нет ни сил, ни желания объяснять, а у нее нет более сильного желания, кроме как спасти сына – посему ей все мои объяснения сейчас ни к чему. Жаль…

Культ Богини Макошь… Интересно!

То есть при таком раскладе Идмон всерьез вознамерился стать богоубийцей – он сам-то хоть это понимает?.. Но что бы он там себе не думал, я скорее сама его убью, чем позволю ему убить сына. И пусть не пытается мне своими сказками зубы заговаривать!..

Кухня в моей квартире выглядит не совсем так, как сегодня утром. Немудрено, за восемнадцать лет моя квартира, наверняка, пережила не один ремонт.

Я вижу себя и Павлика. Они (мы?) сидят за столом и пьют кофе. Моя тридцатидевятилетняя копия задумчиво мешает кофе ложкой. Ясно – с мыслями собирается.

– Павлуш, я хотела спросить тебя в какой из институтов ты собираешься поступать?

– В Универ. На Микробиологию, – прожевав кусочек бутерброда с сыром, отвечает мой отпрыск.

– Ты твердо решил?

– Да, мам. Еще в начале года. Ты же сама мне нанимала репетиторов…

– Я помню, – рассмеялась Я-2, – у меня еще нет склероза.

– Знаю мамочка, прости.

– Павлуш, не знаю как тебе это сказать. Словом… Я бы не хотела, чтобы ты поступал именно на этот факультет… Если тебе так нравиться биология, ты можешь пойти в медицинский, можешь стать ветеринаром, генетиком, врачом, учителем биологии, в конце концов! Только не микробиологом, я тебя очень прошу!

– Почему? – Я вижу что мой сыночек изрядно озадачен такой постановкой вопроса, но Я-2 пытается настаивать.

– Ты не знаешь того, что знаю я, – отвечает она.

– Мам, может, хватит ходить вокруг да около. Или объясни толком, или… Зачем ты вторую неделю бросаешь какие-то пространные намеки? Если тебя что-то беспокоит – просто расскажи мне об этом.

Хороший мальчик. Взрослый. Серьезный.

– Да, действительно. Я должна тебе кое-что рассказать, – говорит тем временем моя копия. – Давно, когда тебе было два с половиной года, ко мне пришел один человек. Он показал мне твое будущее… Я знаю наверняка, что если все случиться так, как ты хочешь, будет ужасная эпидемия. По твоей, между прочим, вине! Ты будешь работать в лаборатории вирусологии и однажды тебе придет в голову стащить пробирку с вирусом ВН 902, который вы будете изучать. И ты ее случайно разобьешь – я видела это своими глазами… Поэтому я не хочу… Более того – я против, чтобы ты поступал на этот факультет!

Павел слушал тираду моего двойника, опустив глаза в стол. Внимательно, но равнодушно. Складывалось впечатление что словосочетание «вирус ВН 902» для него как минимум знакомо, если не привычно. Он не задал матери больше ни одного вопроса, просто поднял голову и бросился в атаку:

– Мам, ну вот ты сама слышишь, что ты говоришь, а? Ну, кто может знать наперед, что произойдет в будущем, тем более в таких подробностях? Если ты не сошла с ума, значит тебя надули…

После этих Павлушиных слов я выразительно посмотрела на Идмона, но он неопределенно пожал плечами: мол, смотри, что будет дальше.

– Как ты можешь такое говорить? – Я-2 явно начала волноваться. Да и сама я перестала верить, что взрослого мужчину можно в чем-то переубедить. Но мы обе знали что поставлено на карту, поэтому сдаваться ни я, ни она не собирались. – Я говорю тебе, я видела все собственными глазами. Я видела санитаров в нашем дворе, они выносили трупы и сжигали их прямо перед подъездом! Они даже в крематорий для этого не ехали! Я видела нашу улицу, с полуразрушенными домами и вонючим сизым дымом от костров, в которых сжигали изуродованные тела. Если бы ты наблюдал ту жуткую картину собственными глазами, ты бы не считал меня сумасшедшей…

– Мам, я не хочу с тобой спорить… Ты понимаешь, я не могу отказаться от своей мечты из-за твоих необоснованных страхов!

– Павел, я клянусь тебе, что мои страхи – обоснованы. Более чем. А то, что ты не веришь мне, не избавляет тебя в будущем от ответственности за происходящее – Я-2 сердиться, выкрикивает последние фразы, уже понимая, что бессильна что-то изменить.

Я с ней согласна на все сто. Видели бы они нас с Идмоном в эту минуту, Павлуша никогда не назвал бы ее, то есть меня, сумасшедшей!

– Это какой-то бред. Хорошо. Я обещаю тебе подумать над тем, что ты мне рассказала. Договорились?

Павел поднялся, и ушел в свою комнату, не сказав более ни одного слова. Не думаю, что с таким выражением лица как у него было при этом, дети принимают неправильные решения. В нем чувствовалась твердость и уверенность. Только вот относительно чего?..

– Что будет дальше? – спросила я Идмона, в надежде рассеять свои сомнения. – Он меня послушается?

– Не знаю. Думаю, разговор этот повторялся еще не раз. Попробуем переместиться в момент, когда он начнет сдавать вступительные экзамены. Тогда мы точно не ошибемся в выводах.

Вижу что и Идмон настроен скептически. Но я все-таки верю в своего ребенка, поэтому не слишком волнуюсь. Павлуша очень взрослый для своих лет. Рассудительный. Настоящий мужик, одним словом. Не думаю, что он будет действовать вопреки моим словам.

Тем временем Идмон обжигает мою ладонь своей руной. «Закройте глаза» – говорит, а его шепот звучит как отдаленное шуршание прибоя. Я делаю два шага и через секунду мы оказываемся во дворе Красного корпуса.

Павлуша стоит на расстоянии пяти метров от нас, разговаривает с каким-то веснушчатым рыжеватым юношей.

Следуя за своим проводником, подхожу ближе, чтобы услышать о чем они говорят.

– Ты уже сказал матери куда поступаешь?

– Нет, – отвечает мой сын. – Она стала какая-то странная. Ведет какие-то нелепые разговоры о будущей эпидемии, говорит, что я стану ее главным виновником. Короче, она совершенно сдвинулась на почве предсказаний.

– И что?

– Что? Я решил не тревожить ее, сказал, что поступаю на журналистику. Но я не могу просто так отказаться от дела своей жизни.

– А вдруг она права? – полушепотом спрашивает его собеседник и я вижу тревогу в его глазах.

– Глеб, ты что – с дуба свалился? Ну, как можно всерьез верить в то, что человек может знать о том, что произойдет в будущем. Какой-то странный чудак обработал ее по полной программе, она повелась и теперь боится. Причем же здесь я?

– Кто знает, Паш. Слишком уж много подробностей для простого совпадения. Ладно. По-моему нам пора… Списки зачитывают!

Вот это да! Сдвинулась, значит! Ай да сынуля, ай да молодец! Это ж надо растишь его – растишь, а он…

– Идмон, – спрашиваю спутника, – откуда у него такой нездоровый интерес к биологии?

– Не знаю.

– Но должна же быть какая-то причина…

– Должна, наверное… – равнодушно отзывается гость.

– Идмон, я же вижу, вы сами в сомнениях! Существует ли какой-нибудь способ выяснить причины его поведения? Если у нас получиться, то все измениться, понимаете?

– От судьбы не уйдешь, Анжела, вы и сами это видите. Чтобы мы не делали результат всегда один и тот же.

– Идмон, я все равно Вас не подпущу к своему сыну ближе, чем на десять метров, поэтому у Вас нет другого выхода, кроме как помочь мне до конца разобраться в этой ситуации…

– Понимаю Ваши чувства, Анжела, но поверьте мне, я многое повидал на своем веку… Еще ни одному человеку не удалось изменить будущее…

– Но ведь вы хотели забрать у меня сына и тем самым избежать эпидемии! Разве это не называется менять будущее?

– Да, но.

– Не хочу ничего больше слышать. Мне все равно, что будет дальше. Сына я вам не отдам и точка! – Для завершения своей тирады я хлопнула кулаком об дерево, от чего рука онемела и начала пульсировать (странно, если учесть, что мы не совсем здесь или… не совсем мы – какая разница, короче)!

Я вижу, что Анжела злиться и понимаю почему. А она – нет, и потому сейчас ее глаза метают почти настоящие молнии. Судьба – это не то, что можно взять и изменить по своему желанию. Даже мне это, скорее всего не удастся. Я, конечно, не хочу лишать жизни ни в чем неповинного двухлетнего ребенка, но другого решения просто нет.

Еще Анжела думает, что я без зазрения совести зарежу ее малыша ножом для мяса как какого-нибудь поросенка. Но я не сделаю ему больно. Я спою ему древнюю магическую колыбельную как Оле-Лукойе и он просто заснет; увидит во сне волшебную страну и останется в ней навсегда. Если разобраться – не самая худшая участь.

Анжела слепа в своей материнской любви. Она пока не понимает, что Смерть не враг нам, скорее – лучший друг. Она избавляет нас от стольких мучений: от боли, от несчастной любви, от бессмысленных поисков чего-то неопределенного, часто даже невысказанного – того, чего нам постоянно не хватает; от жизни в жестоком мире, в котором очень редко встречаешь близких тебе людей, от одиночества, в конце концов. Для Анжелы смерть это конец, для меня – начало – вот и все разногласие.

А между тем, смерть мы видим только в окружении, сами мы ее не найдем. Я видел то, что находится после секунды кромешной тьмы, которую люди называют смертью, поэтому не боюсь. Нельзя страшиться того, чего нет – на это только душевнобольные способны. Я ведь практически мертв уже около десяти лет и никогда не забуду как это было: необыкновенное, невообразимое ощущение.

Сумрак. Лиловая полутьма. Распахнутые настежь окна, сквозь которые виднелись жесткие занавеси на зеркалах. Отдаленный свет погребальных свечей. Я смотрел на дом, где прошла моя жизнь. Там она начиналась с первых криков боли моей матери, там же она и закончилась. Тогда. Жаль, что лишь на один день.

Подо мной были прохладные камни дороги, над головой искрилось сиреневое небо и свет Полярной звезды – она всегда появляется первой. Она звала меня, но я все не решался покинуть мир – единственный, который мне хорошо знаком.

Мне не было страшно – пожалуй, даже интересно. Но я все равно не спешил. Думал – успеется. Тогда мне хотелось запомнить эти минуты. Минуты без боли, без голоса совести, так часто не дававшего спать и – главное – без страха смерти: без того леденящего душу ужаса, который испытывают люди в секунды, ненадолго опережающие последний выдох. Я все еще помню его, хотя и старался забыть изо всех сил. Вот и сидел на мостовой, не отрываясь глядя на свой дом. Назвать его бывшим – язык не поворачивался. Он не бывший – он единственный и родной, даже сейчас, хотя я с тех пор ни разу в нем не был. Помню, мне было жаль, что я не могу в нем остаться: я же не трусливый дух, который страшиться покинуть обжитое место – я хотел и хочу быть вольной птицей, не знающей пределов и преград!