Чтение онлайн

Исчерпав остатки мужества, я закрываю глаза руками, не в силах больше принимать участие в этом трагифарсе. Не могу сдержать рыданий, но нахожу в себе силы произнести хотя бы три предложения:

– Я Вам не верю. Так не может быть… Зачем Вы привели меня сюда?

Незнакомец поднял на меня глаза полные сочувствия – наконец-то хоть какое-то подобие человеческого выражения лица (я, было, допустила на секунду, что гость мой не человек, а привидение)! Так наверное смотрел психиатр на поэта Ивана Бездомного, когда тот пытался доказать что накануне на Патриарших прудах он встретился с самим Сатаной. Но когда он произнес следующую фразу, на меня словно обрушилась огромная бетонная плита:

– Это произойдет из-за Вашего сына…

Ответить незнакомцу я при всем желании не смогла бы – ртом хватала смрадный воздух, будто рыба, выброшенная на берег и слова просто не успевали проскакивать между моими паническими вдохами-выдохами.

– Давайте уходить отсюда, я вам позже все объясню, – сказал он. Я услышала его последние слова сквозь дымку почти своевременно отключающегося сознания. Гость, уразумев, наверное, что я просто-напросто сейчас съеду на мостовую и отключусь, придержал меня за локоть и шепнул:

– Держитесь, через секунду мы будем дома. Возьмите меня за руку!..

Хорошо, что незнакомец не соврал и глаза я открыла на собственной кухне. Нормальный человек просто не может выдержать столько испытаний за считанные минуты, сколько их свалилось на меня. У меня в голове сейчас лишь один вопрос, но он, словно выбит огненными буквами на коре головного мозга: ЧТО ЭТО БЫЛО И ПРИ ЧЕМ ЗДЕСЬ ПАВЛИК?..

Теперь я, наконец, могу сказать то, ради чего я, всего за час с небольшим, преодолел две сотни километров, сменяя одну попутку за другой.

Вижу, что Анжела до сей минуты не может придти в себя от увиденного и я не в силах ни повернуть время вспять, ни отказаться от задуманного? Когда я сам увидел начало и последствия эпидемии позавчера ночью, я наверняка выглядел не лучше. Две ночи я не мог спать, потому что перед глазами то и дело вставали жуткие картины эпидемии; метался по комнате, от стены до стены, снова и снова, пока не понял каким образом можно все исправить. Учитель говорил, что будущее – пластично, оно во многом зависит от наших поступков. То, что действительно нельзя исправить, то, что не поддается коррекции ни при каких обстоятельствах и не зависит от нас, называется по-другому: ГРЯДУЩЕЕ. Когда до сегодняшнего рассвета оставался час, я принял решение – не скажу, что оно далось мне легко – легче, наверное, подписать бумагу о ядерном нападении на Китай. Жизнь одного ребенка против жизней сотен тысяч человек – эта чаша весов не на стороне малыша Анжелы.

– Я должен забрать жизнь Вашего сына, – сообщаю ей, в конце концов, цель своего посещения. Господи, как она на меня смотрит! Таким взглядом можно убить стадо саблезубых тигров… – Вы сами все видели. Поймите, другого решения нет, сейчас только в нашей власти не допустить этого…

Страх Анжелы после моих слов моментально сменился яростью:

– Знаете что… как Вас там? Я вам не верю. При чем здесь мой сын? – она перешла бы на крик, если бы за стеной не спал ее малыш, поэтому ее слова были больше похожи на шипение змеи, только очень громкое. – Я не позволю Вам что-нибудь с ним сделать, ясно Вам! Так что уходите отсюда! Уходите и не возвращайтесь никогда! – после этих слов девушка закрыла лицо руками и разрыдалась.

Это уже не просто гнев, это – ярость – прямое следствие душевной боли (так похожей на физическую) и страха потерять своего ребенка.

Я знал, что ее реакция будет именно такой, но и допустить будущую эпидемию я тоже не могу. Слишком многое поставлено на карту и ее горе – не повод позволять будущим событиям случиться.

Легонько прикасаюсь к ее плечу. Анжела истерически дернулась и посмотрела на меня сквозь град слез. Пробую обнять ее, насколько это возможно учитывая то, что девушка, согнувшись в три погибели, сидит на табуретке, а я стою рядом. Всего несколько секунд Анжела принимает мои утешения и рубашка на мне мокрая от ее слез, но потом она резко отталкивает меня. В ее глазах помесь страха, отчаяния и невероятной злости:

– Уходите! Не заставляйте меня вызывать милицию! Какие бы причины у Вас не были, я не позволю Вам даже пальцем прикоснуться к Павлуше. Ясно Вам?

– Я думаю, Вам стоит посмотреть, с чего началась эпидемия. – Подаю девушке руку, чтобы помочь ей подняться. – Пойдемте?

– Не хочу, – выпалила она на одном дыхании и ударила по руке, которую я держал, надеясь, что она обопрется об нее. – Я больше не хочу никуда идти с Вами. Уходите, слышите!

Бедная девочка! Я не знаю что и как ей сказать, чтобы она меня услышала. Я не представляю как ее утешить, поскольку сам последние два дня не могу успокоиться.

– Вам предстоит сделать выбор… Самый страшный выбор в жизни, – тихо обращаюсь к ней, собравшись с последними силами и уже не надеясь что-либо изменить. – Я думаю… Вы должны увидеть все своими глазами…

– Ладно, черт с Вами! – она набралась мужества и посмотрела мне в глаза. – Только обещайте мне, что с Павлушей ничего не случиться!

– То, что должно случиться – сбудется, но это будет Ваше решение… Я обещаю не делать ничего без Вашего согласия!

– Хорошо. – Анжела вытерла мокрые от слез щеки ладонями и поднялась на ноги. – Я верю Вам. Вы не производите впечатление жестокого детоубийцы. Но если вы меня обманули… я убью Вас!

Несмотря на последнюю фразу, я чувствую, что после моего обещания Анжела немного успокоилась и, словно в доказательство, услышал от нее вопрос:

– Как мне называть Вас? Вы так и не сказали мне своего имени…

– Хм… – не ожидал от нее такого вопроса, да и ответ на него практически отсутствует. Покоряясь необходимости, сочиняю ответ на ходу: – Понимаете, Анжела… Имя, которое мне дали родители давно уже не имеет никакого значения. Имя, которое дал мне мой учитель не может быть известно никому кроме нас двоих. Поэтому… Называйте меня Идмон, в древнегреческом языке это имя означает «сведущий».

– Каким образом у Вас получается переносить нас в будущее? – спрашивает Анжела. В ее голосе мало любопытства – скорее усталость.

– Так просто – открыл дверь, вышел на улицу… Это что – колдовство?

– Древняя славянская магия, – отвечаю.

– Хорошо, Идмон, покажите мне все с самого начала. Но помните – я не позволю Вам даже пальцем прикоснуться к моему сыну!

Идмон – странное имя! Почти как Эдмон, который Дантес… Мне кажется он неплохой человек – смотрит на меня с сочувствием, несмотря на собственное заявление, что Павлуша – главный виновник той страшной эпидемии и единственный способ предотвратить ее – это лишить его жизни. Ну, не похож он на убийцу – это видно невооруженным глазом! Пока, во всяком случае… Ощущение такое, что он сам не знает что делать, хоть и обладает какими-то тайными знаниями.

Пусть не выдумывает…

Никакие магические штучки не дают человеку права распоряжаться жизнью других людей! Скорее наоборот, магия – дар, данный избранным: то, чего не могут сделать врачи, могут сделать ведуны и ведуньи – так я всегда думала, ведь моя бабушка была травницей и лечила детей заговорами. Я могла бы пойти по ее стопам, но… Мне было десять, когда бабуля позвонила маме, сообщила о своей будущей смерти и попросила привезти меня к ней. Через два дня мы были в Яблунивке, но уже на похоронах…

Каждый божий день, проведенный в светлом и пахучем бабушкином доме, я видела с десяток исцелений, но даже подумать не могла, что можно наблюдать будущие события так, словно ты – участница странного фантастического реалити-шоу. Кажется невероятным, что обычный человек, обладая магическими знаниями, может проделывать подобные вещи!

Но как бы мой гость не называл себя, какие бы фокусы не выделывал, я буду защищать своего сына до последнего вздоха – костьми лягу, но не позволю этому новоявленному мессии хоть волосок на его голове тронуть!

Беру его за руку, разукрашенную невидимым обжигающим символом, и через мгновение мы оказываемся в какой-то безымянной лаборатории.

Полутемное помещение, освещаемое светом лишь одной горящей настольной лампы, а за окном непроходимая черная безлунная ночь с редким светом фонарей; компьютеры на каждом из столов, электронный микроскоп; в углу – стеклянный шкаф с кодовым замком, множество пробирок в специальных подставках и надписи, которые мне ни о чем не говорят, потому как написаны они, скорее всего, на латыни.

Юноша в белом халате сидит за столом, обхватив голову руками. Не похоже, чтобы он спал, скорее – напряженно о чем-то думает.

– Это он? – спрашиваю.

– Да это Ваш сын – Павел.

– Он нас увидит, если обернется? – говорю на всякий случай шепотом, вдруг он нас слышать может.

– Он нас не увидит и не услышит, не волнуйтесь! – отвечает Идмон, тоже почему-то шепотом. – Мы для него не существуем, если только он не экстрасенс.

– Ас чего Вы взяли, что это именно Павлуша?

Вопрос мой повис в воздухе – юноша встал и направился к стеклянному шкафчику с пробирками, возле которого мы стояли. На всякий случай я сделала шаг в сторону – мало ли что! На его белоснежном халате висел бейджик, на нем черным по белому было написано: «Молчанов Павел Николаевич – научный сотрудник лаборатории вирусологии, НИИ микробиологии…»

Какой же он все-таки симпотяжка! Волосы немного темнее, чем сейчас, когда он маленький, но глазки все те же – серые, как осеннее небо, окруженные черными ресницами…. Высокий, подтянутый – почти супермен. Никаких сомнений – это именно мой маленький сыночек. Только вот что же он делает?

Я вижу как Павлуша, нервно оглядываясь, достает из кармана ключ, набирает код в четыре цифры и открывает стеклянный стеллаж. Стоит возле него о чем-то задумавшись, не решаясь продолжать. Но потом, выдохнув, словно только что приняв серьезное решение, достает из шкафа одну из пробирок и, проверив хорошо ли она закупорена, кладет ее в кожаный портфель. Затем поворачивает ключ в навесном замке шкафа и быстро выходит из кабинета, пробормотав напоследок:

– Кто его знает, может быть, когда все закончиться еще и Нобелевскую премию получим…

– Пойдемте за ним, – прошу я Идмона.

Он, кивнув в ответ, берет меня за руку, и мы оказываемся на улице спустя всего долю секунды.

Павлуша идет очень быстро, словно опасаясь, что его кто-то остановит. Вдруг возле его ног резко тормозит желтая иномарка. Я четко ее вижу, потому что проспект, на котором они едва не сталкиваются, хорошо освещен. Сынок, испугавшись, не удерживается на ногах и выпускает из рук портфель. Сумка, сделав огромную дугу в воздухе, падает на асфальт на расстоянии десяти метров от него.

Голливудские фильмы плачут по такому кадру!

По лицу Павлуши ясно читается паника, которую он испытывает в этот момент. Честное слово, я его понимаю! Он резко вскакивает на ноги и бежит к сумке. Я вижу, что у него трясутся руки, когда он последующие несколько минут сражается с застежкой своего портфеля…

Какая глупость – он все-таки разбил эту дурацкую пробирку!

– Это он, этот вирус? И из-за этого началась эпидемия? – спрашиваю у Идмона. Ответом мне стало его красноречивое молчание.

– Но это же простая случайность… Поверить невозможно! Не могла эпидемия начаться с такой банальности, глупости – так не бывает! Только во второсортных блокбастерах и то – редко!

– Это не случайность, к сожалению. Павел явно излишне честолюбив, поэтому и унес пробирку. – Идмон отвечает равнодушно пожав плечами, как будто для него все это ясно и понятно.

– А если ему кто-нибудь помешает? – я надеюсь, что это не единственный вариант развития событий. Ведь если я уже знаю что должно произойти, я могу появиться в этот день у него в лаборатории и помешать ему.