Чтение онлайн

Когда я смотрю на луч, он замирает, как жук, который, желая обмануть врага, притворяется умершим, и упорно не желает ползти дальше. Глазам смотреть на луч больно. Пылинки роятся, посверкивая, в снопах солнца, которые брызжут сверху и сбоку.

Я отвожу взгляд и краем глаза улавливаю, как рыхлые желтые пятна тотчас, как по команде, тронулись и потянулись друг за другом в плавном хороводе, обволакивая мелкие предметы и ярко выделяясь на ровных поверхностях, каких, впрочем, немного.

Чердак был просторный, длиннющий, как ангар, и весь был чем-то завален. Когда-то здесь жили. Посередине, начинаясь от входа, пролегала тропинка между разными вещами, и видно было, что, когда вещи начинали оползать на тропинку, их отбрасывали в сторону, а те, что потяжелее, оттаскивали.

Все это напоминало свалку, свалку забытую, никому не нужную. Здесь не хватало только воронья.

Да уж, подумалось мне, простор для воображения здесь открывается немалый. Прежняя обстановка сохранилась полностью, только все было беспорядочно разбросано.

Крыша над головой накалилась, и было душно. Куклы не было. Я спрятал ее здесь, в шкафу. Осматривая чердак, я уже вымазался, как трубочист, потому что пыль лежала плотным ковром на всем, и клубы ее взмывали от каждого движения, и я наглотался ее, яростно чихал, поднимая новое облако.

Я только-только продвинулся по этой мусорке, оставленной прежними хозяевами, в надежде найти пропажу, и успел понять, что тут нужен пылесос размером с башню.

Я задумчиво посидел, глядя по сторонам, и услышал короткие резкие всвистывания. Я встал, осторожно ступая, и высунулся из раскрытой двери.

Лагуна стоял внизу, крутя задранной головой, потому что солнце било ему в глаза, и собирался было уже свистнуть по-настоящему, в чем равных ему не было, свистел он переливчато, длинно, пронзительно - по-разбойничьи, но я махнул рукой, и он заметил и остановился.

Он явно обрадовался.

– Эй!
– заорал он.
– Сколько лет!

– Здорово, - сказал я ему сверху.
– Залазь ко мне.

Лагуна быстро вскарабкался по лестнице, видно было, как она дрожит, и мы обменялись рукопожатиями.

Он смотрел на меня, как на марсианина, и мне было смешно.

– Что с тобой?
– сказал я.

– Ты где пропадал?
– сказал он.
– Сыночка как волной смыло, а когда я тебя спрашивал, никто и глазом не моргнет. Я подумал, что ты засел за занятия.

А что ты здесь делаешь?
– спросил он, озираясь.
– Что за торжество?
– Он заметил граммофонную трубу. У него была страсть к музыкальным инструментам при полном отсутствии слуха. Больше всего ему подходил барабан.

– Смотрю, что можно выбрать.

– А-а! Нашел что-нибудь?

– Нет.

– Ну, ничего, успеешь еще...
– Он не сводил глаз с трубы.
– О!
– Лагуна оживился.
– Знаешь, кого я встретил? Нет? Это конец света. Шедевра!

– Да ну!

– Ага! Смотрю - идет, гад! Изъян, все попрятались, увидев его. Увидишь, он опять шорох наведет в нашем гербарии...

– Нужно думать, - сказал я. Шедевр был гигантом, настоящим колоссом, которых, подобно животному и растительному миру, рождает щедрая на всякие диковинки

природа в здешних краях.

Образ Шедевра не поддавался сравнениям, его

гороподобность сразу же подавляла, глушила все чувства, кроме созерцательного восторга.

Повидать его имело смысл.

Мы в былые времена составляли компанию, наводящую ужас на окрестности - так сказать, окрестные племена. Вернее, ужас наводил Шедевр, тогда ещё молоденький, зелёный совсем, и весил он в отрочестве всего, как буйвол, при росте с пальму, и был тощим, поджарым, как селёдка, но уже тогда с врождёнными повадками хищника, медлительный, с тяжёлым взглядом в упор, глаза у него всегда полузакрыты, а челюсть выпирает вперёд, как выдвижной ящик в шкафу. Мы творили много весёлых дел, и понаделали бы ещё немало, но он стал пропадать, то и дело, и всё на большее время, а появлялся всё реже. Увидеть странника я был бы рад. Лагуна знал это и сказал:

– Он сегодня на пляже будет. А потом мы пойдём в "Балласт".

Я кивнул. Я вдруг обратил внимание на руки Лагуны - они были вдребезги разбиты.

– Что это ещё?

Он посмотрел на свои кулаки.

– А-а! В тот вечер, когда ты исчез, я затеял потеху. Подождал тебя здесь, всем было очень весело, мне ждать тебя надоело, у стены стояла компания лгунов, и девчонки тоже, я даже не вглядывался, свои, чужие, как подошёл, как врезал одному, и пошло, и поехало. Всех положил, сижу, любуюсь, девчонки - визг. Подвалило ещё, уложил и их и смотался поскорей.

– Чего так?

– А все стекались посмотреть.

– А, - сказал я.
– Так, значит, никого и не разглядел?

– Не-а, - сказал Лагуна беззаботно, - темно было.

Мы сидели и болтали ногами. Отсюда сверху был виден кусок пустой улицы, обширные участки крыш среди поистине буйной зелени, залитые солнцем, и узкая полоска океана, сизая, далёкая, призрачная, как мираж.

Лагуна исподтишка поглядывал на меня. Ему хотелось знать, где я был ночью, но я молчал. Мне не хотелось говорить. Раньше мы свободно трепали языки о разном, цинично говорили, грубо, у посторонних, я знаю, от таких разговоров волосы дыбом встают, но теперь я интуитивно чувствовал, что лучше молчать. Да и что, в самом деле, я мог сказать? Я вспомнил Дар, вспомнил её и захотел увидеть. Это было неожиданное желание. Я поразмыслил. Идти куда-либо мне было лень. Я привык болтаться в полдень, когда никого нет. В этой пустынности было что-то захватывающее - будто вымерло всё живое, и ты - один. Совсем один.

Мы спустились вниз и пообедали с Лагуной на террасе. Мы ели жёсткие, как подошва, отбивные, и запивали их манговым соком. Я ел мало, вяло жевал кусок отбивной и думал, что делать со школой.

Школу нужно было кончать, а для этого требовалось, скрипя зубами, вдеваться в наушники, накручиваться глазами на окуляры, чтобы всё прочитать, и прослушать, и просмотреть. Мне делать этого страшно не хотелось.

Хорошо всем, кто в курсе, что уже отучились, отмучились. Одни мы с Лагуной остались в неведении.

Но с бродяги какой спрос, а мать то прямо говорила о пагубной учёбе, то заводила пространные разговоры о том, что я скоро стану самостоятельным человеком, и подчёркивала, что это значит - быть самостоятельно мыслящей личностью, не загромождающей свой чердак багажом чужих знаний, так как интерес теперь только один - потребить, а в таких случаях я применял испытанное и не дающее сбоев старомодное средство защиты - проявлял семейную отзывчивость, и мать сразу оттаивала, понимая меня, тем более, что она сама часто была не прочь кутнуть, блеснуть в том небольшом кругу, который образовался в заповеднике.

Лагуна, пользуясь моментом, уплёл все отбивные и облизнулся. Он любил покушать.

Он всегда, в любых условиях старался плотно покушать, но всегда оставался не то, чтобы тощим, но каким-то недокормленным, не соответствовал поглощаемому. Чтобы он хоть раз откинулся на спинку стула, похлопал себя по набитому животу и сказал "уф!", нет, Лагуна всегда хотел есть.

Я попросил кухарку Экзотику принести ещё чего-нибудь.

На столе появился холодный индюк. Экзотика извинилась за его, так сказать, холодность, предложила подогреть, но Лагуна уже с готовностью облизнулся раз-другой, не в силах сдерживаться, я поблагодарил Экзотику, сказав, что не стоит, и она ушла.