Чтение онлайн

– Но Шедевр им показал, - сказал я.
– Где у них пробел в познаниях.

– Что он им показал!
– возразил Бум огорчённо.
– Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.

– В общем, ты прав, - вынужден был я согласиться, подумав.
– Получается очень просто. Бум, ты не забывай заезжать.

– Да что ты, - сказал он.
– Конечно.

Дар с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Топ.

– А где Фат?
– спросил я.

– Фат опять влюбился, - сказал Корка со смешком.
– Он каждый раз заново влюбляется.

– Фат - это тот безумный толстячок?
– спросила Топ.

Я посмотрел на неё. Волосы у неё были, как пушистое облако.

– Фат - наш мастер, - подтвердил Корка.

– Почему - мастер?
– спросила Топ.

– Дурачок собирает робота. Сам, - сказал Корка. Он все знал.
– Робот будет, как живой.

– Вот как?
– сказала Топ насмешливо. Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.

– Сейчас таких роботов делают, - сказал Бум.
– Я сам видел.

– Что ты видел?
– спросил я.

– Снимает наглец шляпу и загибает: "Здравствуйте", - сказал Опыт и обвёл нас круглыми диковатыми глазами.
– А это робот.

– Здравствуйте, - сказал я, и все засмеялись.

– А знаете, - сказала Топ, - наш профессор говорил нам, что когда человек жизнерадостно хмелеет, у него ослабевают культурно наработанные связи, и остаются одни доступные инстинкты. Значит, человек действует механически, под воздействием обстоятельств.

– Я всё-таки робот, - сказал я с удовлетворением.
– Спасибо, Топ.

– Я же не про тебя, - сказала она.

– А что за предмет такой у вас?
– спросил Бум.

– Лекцию читали, - сказала Топ.
– О пользе возлияний.

– Обрываются, значит, социальные связи, - сказал Бум.

– Ослабевают, - поправила его Топ.

– Всё равно, - сказал Бум.
– Не придирайся. А чем ваш светоч объяснит тот факт, что людям свойственны общие застолья? Нет уж. Изобилие роднит людей. Прописная истина.

Топ промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.

– Роднить-то роднит, - сказал я, - да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.

– Не будем спорить, - отмахнулся Бум.

– Я и не спорю, - сказал я.
– Я хрюкаю.

– Брось.

– Всё, - сказал я.

Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить суетливую человеческую сущность от гордого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век.

Кому нужны все эти нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность!

Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит. Мир не тронь, а ему о нас позаботиться - всегда пожалуйста. И больше никакой опасности. Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений - это всего лишь все приукрасить.

Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Бума рядом уже не было, куда он делся, я не знал.

Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Бум, а я, светлая голова, надрался самым наглым образом. Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд. Главное, я помнил зачем-то, что невозможно никого подвергнуть реальной опасности. Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?

А я поднялся на террасу, прочувствованно свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах.

В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог.

Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.

Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.

Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на нескольких стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к кожаной обшивке стула. Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так, что шея скрипнула. Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Топ.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно коснулась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его. В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол.

Топ быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться.

Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Топ стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.

Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно - дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.

Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.

Я потряс головой.

– Ты себя плохо чувствуешь?
– участливо спросила Топ.

– Да... нет, - проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал в своих.

– Спасибо тебе, - сказал я.

– Ну что ты, - сказала Топ, - за что же? Я просто вспомнила, что ты здесь... остался, и что холодно становится.

Я закивал. В голове всё ещё клубился туман.

Топ стояла в одной маечке на свистящем ветру.

– Ты простудишься, - сказал я.

– Нет, - сказала она.
– Наоборот, даже приятно.

Что-то выросло у входа. Топ бросила туда долгий взгляд, и я тоже посмотрел.

Вначале я даже не понял, что это, содрогнувшись внутренне. Это стоял Шедевр, как флагман, заслоняя вход, стоял неподвижной горой и молчал, и тёмные глубокие глазницы были направлены в нашу сторону, и жёлтый фонарь у входа превратил его лицо в древнюю маску, рельефную, жестокую и пугающую.

Руки были сплетены на груди, а ноги-колонны широко расставлены.

– Вы здесь...
– сказал он негромко.

Он замолк и секунд десять ещё смотрел на нас, а потом легко нырнул в узкий дверной проём и исчез, будто его и не было.