Чтение онлайн

– Я схожу.

– Правда, сходи, - сказала мать.
– Это нужно. Достаточно зайти.

– Я зайду, - сказал я и пошёл к себе. Мать смотрела мне вслед.

Я и не знал, что обо всём этом думать. Обо всех этих знакомых ясновидящих доброжелателях, о далёком городе, где можно было бы пробиться, о дальнейшей жизни в том дарвинистическом ореоле, какой она рисовалась даже самым близким людям. Что-то было в этом скользкое и отталкивающее. Я чувствовал, что мне глубоко чужды вся эта жизнь, и все эти люди.

Такими, как они, я быть не мог. А как терпимо относиться к чужим недостаткам, я не знал.

Гости были разные, но я так любил, когда все были вместе. Когда праздник заканчивался, и гости, встав из-за стола, расходились, мне становилось невыразимо грустно.

Я хотел, чтобы праздник никогда не заканчивался.

И я совсем не хотел уезжать отсюда.

Все уезжают в большой и чужой город, где в одинаковых условиях одинаковый результат.

Почему я должен уезжать? Я поразмышлял немного над этим и пришёл к выводу, что этот вопрос решён.

Теперь школа. Это заведение тоже не манило меня, но практическая сторона была ясна, заслоняя остальные: с легендой о школе надо было кончать, и тянуть больше не стоит. Если уж всем так хочется.

Я сел за стол. В сущности, особых сложностей не предвиделось. Завтра пойду в школу. Буду учиться, и в столицу не попаду. Главное, чтобы никто меня никуда не утащил. А то конец всем благим намерениям.

Я встал из-за стола и походил по комнате. Я успел свыкнуться с этой небольшой комнатой с несоразмерно большим и низким окном, выходившим в сад.

Стол стоит в углу, тяжёлый из-за многочисленных ящиков, в которые напихана всякая всячина. На поверхности стола остались два засохших обвода от тех двух варежек, которые днём так взвинтили наше настроение. Варежки были убраны, и мать, естественно, не сказала ни слова на этот счёт. Она удивительно деликатна в таких случаях, и мне это нравится, я ценю умелое невмешательство больше всего, потому что это труднее всего.

Легче всего быть уверенным в своей правоте и соваться ко всем. Как метод. В детстве мне было многих жалко, до слёз, и побеждать я не любил, но уже тогда я разучился плакать, почитая только силу и холодное презрение к слабостям, дающие непререкаемый авторитет среди подобных мне элементов. Не я выбирал эти добродетели, легко переходящие, как я догадывался, в жестокость и чёрствость, и тупость, и не мне было их оспаривать. Я не считал нужным много размышлять, если требовалось чего-то добиться, и добивался. То были хорошие годы. Полные непримиримости. Крайностями. Безудержными экспериментами. Я не люблю вспоминать эти годы. Эти прекрасные годы детства.

Безмятежного детства. И каждый день был неповторим. И я знал, что другого такого, как сегодня, завтра уже не будет.

Я не люблю вспоминать это время потому, что надо мной нависал странный, непонятный мир толпы, который не исчезал, когда мать целовала мои закрытые глаза, готовые уснуть, и когда тем же поцелуем будила меня.

Я не люблю вспоминать свои мучительные размышления о публике, о их разговорах, о том, что видел в фильмах или читал в книгах. Были и хорошие книги и фильмы, но и они ничего не разъясняли мне.

Догадок было много, и красивых умопостроений, составляя которые я порой развлекался, наблюдая за замысловатой цепочкой рассуждений, а иногда, до упора сдвинув брови, всевидящим и слепым взглядом вперивался перед собой, но все они опять же ничего не проясняли в рисунке мира посторонних.

Особенно я мучился непониманием того, как незнакомцы договаривается.

Мы, друзья, в своих самых разных ситуациях, даже непредвиденных, никогда не забывали договориться между собой, кто есть кто, что каждый не будет делать и в чём смысл бездействия.

Это было непременным условием - точно знать всё заранее - любых наших бесчисленных представлений, и никому даже в голову не могло прийти, что его можно переступить.

Конечно, в выдумке всё случается, меняется, но, если кому-то что-то было невдомёк, его тут же выручали, прямо объясняли всё содержание, сразу подсказывали, что к чему, и каждый участник рационально верил этому, потому что все были отдельно.

Гости без конца лицемерят, всем доверяют. Как же они договариваются между собой?

И тут я оказывался в тупике. Это было ключевым вопросом. Как договориться без обмана. На равных. Я не ломал себе голову холостыми рассуждениями. Я наблюдал, считая опыт тождественным разгадке тайны. Сейчас я иронически кривлю губы. Догадка не ослепила меня шаровой молнией. Как это мать сказала - стать настоящим человеком. Или не так? Встать прочно на ноги. Я почувствовал, как внутри что-то начинает закипать.

Как я хорошо, ясно видел, что человека ведут по жизни, как марионетку, множество многоопытных людей, окружающих его и опекающих. Иногда он бунтует.

Неискушённый глаз видит протест. А по сути, ему просто позволяют взбрыкнуть разок-другой и - пошло-поехало дальше. Я помню бессилие и злость, охватывающие меня, глядя на такое. А это - сплошь и рядом.

Вбить каждого в свою лунку, любой ценой, как винтик, лишь бы механизм двигался. Массы, как куклы, действующие по определённой программе. Я даже тихо засмеялся от удовольствия, что так хорошо понял это.

Вы, подумал я с вызовом, кукловоды. Ловкие и изощрённые. Сами делающие всё, что хочется. Умудрённые. Кашлял я на вас. Я почувствовал себя самим собой. Я сел за стол и придвинул книгу. Я читал, а за окном тихо вечерело. Я углубился в чтение.

Быстро темнело, в комнате стоял полумрак, и пришлось включить настольную лампу.

За окном завели свой оглушительный стрекот цикады.

Послышался длинный переливчатый свист, потом ещё и ещё, как удары бича. Я не замечал его поначалу, потом вскинул голову, думая, что же меня отвлекло, с улицы опять донёсся протяжный яростный свист, повторился и оборвался.

Потом наступила тишина. Я задумчиво сидел и смотрел в окно, пока в нём не появился Лагуна, чёрным силуэтом.

– Сидишь?
– сказал он зловеще, повернул голову вбок и сообщил кому-то стоящему рядом.
– Сидит. Я свищу, а он расселся.

– Допустим, сижу, - сказал я.
– А ты чего шумишь?

– Я надрываюсь, а он даже не соизволит...
– начал, зверея, Лагуна, но тут в проёме окна появилась маленькая рука и дёрнула Лагуну за локоть.

Это была Мимика.

– Ты его извини, - сказала она мне.
– Добрый вечер. Он уже набрался. Я говорила ему, потерпи.

– А не хочу я терпеть, - сказал Лагуна с гонором.
– Надоело! Пик, пошли, - требовательно сказал он.

– Идём, - сказал я и вылез, перешагнув через подоконник.