Чтение онлайн

родственники, которые нас кормили и все покупали,

братья и сестры, которых мы любили,

знакомые, случайные соседи этажом выше,

наши однокашники, наши учителя, - да, все вместе,

– почему я их больше не вижу,

куда они все исчезли.

Приближается осень, какая по счету,

приближается осень,

новая осень незнакомо шумит в листьях,

вот опять предо мной проезжают, проходят ночью,

в белом свете дня красные, неизвестные мне лица.

Неужели все они мертвы, неужели это правда,

каждый, кто любил меня, обнимал, так смеялся,

неужели я не услышу издали крик брата,

неужели они ушли,

а я остался.

Здесь, один, между старых и новых улиц,

прохожу один, никого не встречаю больше,

мне нельзя входить, чистеньких лестниц узость

и чужие квартиры звонят над моей болью.

Ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем,

к новым, каким по счету, любовям, привыкать к потерям,

к незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям,

ну, звени, звени, закрывай предо мной двери.

Ну, шуми надо мной своим новым широким флагом,

тарахтя подо мной, отражай мою тень

своим камнем твердым,

светлым камнем своим маячь из мрака,

оставляя меня, оставляя меня

моим мертвым.

– Вот это здорово, - сказал Плинтус, сумевший каким-то образом преодолеть барьер, связавший навеки его с любимой Лидией Смирновой, оставшейся к нему благодушной, несмотря на то, что парень покинул ее, но как оказалось не навсегда, а только на время:

– Коньяк, с помощью которого только и можно делать вместе чувствительные для нашего сердца торты, - надо было достать хоть с:

– Того, Другого Света.

– Не нужен мне берег турецкий,

И даже Африка с ее бриликами и другими изумрудами,

Мне не нужна!

– Потому что я с вами остался, дорогие мои-и!
– послышался всем голос другого, перед ним ушедшего.

– Ты больше к ней не вернешься, что ли?
– спросил парня Сори, пока тот затаривался в баре на оставшиеся от прошлой жизни фунты стерлингов.

– Хочешь меня заменить?
– не поворачиваясь спросил - ответил Пли, но отлично узнав по голосу Сори. И добавил:

– И да, если и мне когда-нибудь, как Чон-Кину дадут какую-нибудь премию, лучше всего - запомни - если это будет Нобелевская, как дают всем порядошным людям:

– Перешли её мне, пожалуйста, если тебе будет не очень трудно выполнить это простое поручение.

– Да, конечно, тебе будет Там хотя бы на что надеяться.

– Да - нет, так-то я счастлив, но хочется, как обычно, чего еще сверх этого, как Хеми, когда ему в Райском Саду попалась:

– Еще одна молодая рыба, - несмотря на то, что он был счастлив и с одной предыдущей.

– Да, конечно, это намного лучше, ибо одна как будто работает пионервожатой в лагере, а другая дома - одна и та же, но:

– Они же были разные-е!

И когда парень с рюкзаком, а точнее, с бумажным пакетом, битком набитым финскими брусничным и изумрудным ликерами, Белой Лошадью, Рижским Бальзамом, и Советским шампанским его же производства, но, как оказалось:

– Не совсем по той лицензии приготовленным, - двинулся в обход:

– Из банкетного зала его напугал Марк Бернес, появившись неожиданно из двери этого зальчика не более, чем на тридцать три места, как в Ноевом Ковчеге межпланетного производства, - нет, не с колотушкой, чтобы его грабануть, а наоборот со щеткой в лапе, и, что еще более удивительно, размахивая как флагом словами:

– А ты не забыл смахнуть пыль с ушей?!
– и так это громовым голосом, что Пли - нет, не уронил пакет, так как знал, что без него назад могут и не пустить - но одна бутылка прорвалась через его плотное дно, но все же оно было, как сказал Булат Окуджава:

– Из бумаги, - и скорее всего, именно местного производства. Подменили на границе грузчики, а ихние пакеты потом продали:

– За деньги большим любителям импорта в магазине на Ломоноффофе Балатон.

– По крайней мере сгорело, да не всё, - успокоил его Марк.

– Нет, это была именно та бутылка коньяка Камю, которую она так просила, так просила. Так и сказала:

– Не так хорош коньяк, как огромная печать на нем.

И он горько заплакал, понял, что потерял не только ту, за кордоном, но и эту:

– В местной эмиграции, - не простят.

Но тут появились двое с бутылкой простой водки за белой головкой, и тарелочкой тонко-порезанной, правда, сырокопченой колбаски, салатом из свежих огурчиков и помидорчиков, с баночкой черный игры, как выдают передовикам производства на строительстве больших кораблей, особенно, если им предстоит радиоинтервью, или - тем более - телевизионно-художественная съемка, - и со словами, обращенным, как все кто слышал, но не видел, обращенными, не только к проигравшему это сражение Пли, но, скорее всего, и к Марку Бернесу:

– Вот как надо!
– перепрыгнули через, казалось бы, неприступную для простых смертных:

– Стойку раздачи.

– Зачем ей двое?
– удивился Марк Бернес.

– Один будет трактором, - зло ответил Пли, и добавил:

– Ходим мы с гитарою, но обычно:

– Парою.

– Явился, - сказала Грейс Келли, которая - никто не заметил, как - уже давно заняла его место.

Но парень сел ей на колени, как будто здесь было пустое место. И все подумали:

– Щас что-то будет.

Но он только провалился вниз.

– Так бывает?
– спросила Мотя.

– Если мне когда-нибудь дадут сказать здесь слово, то я отвечу:

– Да, но не со всеми, - резюмировала СНС. И оглянувшись назад, не забыла напомнить:

– Наш, так сказать, творческий руководитель так и будет петь только свою личную песню?

Все растерялись, и не знали, что ответить, что позволило СНС выдать сакральное:

– Я прощаю его!

<