Чтение онлайн

Сейчас у нас С<ергей> Я<ковлевич> — на короткий срок. В первый же день, воровски уйдя на* море (уже был с нами и купался) сразу заснул — и спал неизвестно сколько — и дико обжегся: ноги — колоды, жар, тошнота, — солнечный удар. Следующий день пролежал, а через следующий провел в тени, на третий же обошелся, — но жаль: из 10-ти дней потерял два и все из-за непослушания, ибо от 2 ч<асов> до 4 ч<асов> на море — самое пёкло и никто, даже собаки не выходят из тени.

После С<ергея> Я<ковлевича> приезжает Аля, к<отор>ая сейчас гостит в Савойе, в том замке-пансионе, где однажды долго лечился С<ергей> Я<ковлевич> [1285] .

В следующий раз напишу о короткой и прелестной встрече с русской швейцаркой [1286] , д<окто>ром Базельского Университета, которая мне напомнила Вас

Я здесь (тьфу, тьфу, не сглазить!) до конца сентября, так что еще долго можно писать сюда.

Спасибо за все, обнимаю Вас, сердечный привет и пожеланье здоровья и хорошего конца лета всем вам. Есть ли у Вас зверь? (Собака, кошка, хотя бы чужая)

Пишите.

МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 128–130 (с купюрами). СС-6. С. 427–429. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 229–232. С уточнениями по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 273-274.

France

La Favi*re, par Bormes (Var)

Villa Wrangel

14-го авг<уста> 1935 г., четверг

Дорогая Наташа! Одно мое письмо явно пропало — раз Вы спрашиваете, получила ли я 70 фр<анков>. Конечно сразу ответила — большим письмом (три таких листка) и давным-давно уже. Одного сейчас не могу восстановить: опустила ли его в Лаванду* на почте — или в местный фавьерский — несколько сомнительный — ящик, в который никогда не опускаю без ущемления сердца (не забудет ли почтальон забрать, не вытрясет ли лавочница в песок — висит на лавке и вручает почтальону — для верности — лавочница, потому что почтальон… задумчивый: бывший пастух, привыкший к однообразию овец: к волнам овец и гор. Недавно научился подписывать свою фамилию.)

Так или иначе — сердечно жаль, что я — писала, а Вы — не читали и, главное, что могли счесть меня за простую невежу.

Еще раз спасибо — за прежнее, и — новое — за нынешнее, за всю Вас ко мне, за всё.

Только что проводила мужа, прогостившего у нас неделю: довез на автомобиле знакомый — через всю Францию (я бы умерла от морской болезни и от страха). И вот, проводив, вижу — насколько для меня чужая радость действеннее — радостнее — собственной.

Пока он был здесь, я с радостью купалась, с радостью ходила за продовольствием, с радостью пила местное rose [1287] , словом — купалась, ходила и пила через него: его радость всему этому. А сейчас, когда его нет, ничего нет, кроме обиды — что всё это мне, а не ему. Не в коня корм, вся красота даром — зря пропадает.

Он за эти семь дней — помолодел, поздоровел, подобрел, всё городское — отпало, купался с упоением, как Мур, не мог нарадоваться волне — тишине — водорослям — песку — всему — каждому шагу и виду, каждой минуте дня. А я —

Что-то во мне оборвалось: гоню дни и рада когда кончаются. Может быть — потому что у меня совершенно нет будущего, что всё — было. Чего мне ждать? Внуков? Но это сердце у меня уже растрачено.

Мне иногда кажется, что жизнь — слишком длинная, а когда думаешь, что вся эта нескончаемость — из минут…

— Почему все думают, что я сильная и полная, когда я полна — только вдохновением, как грудь — дыханием. Разве вдохновение (дыхание) — содержание? Я в себе чувствую пустоту и огонь.

А может быть — все эти бесконтрольные признания — только потому, что день — без колеи? (Проснулась сначала в 3 ч<аса>, потом в 5 ч<асов>, подняла Мура, провожали на поезд, словом, весь день сдвинут, а я этого больше всего боюсь, — я ведь себя, как монашка, уколейла [1288] — от самой себя.)

Простите, милая Наташа, за бессвязное письмо, но лучше такое, чем еще один день Вашей мысли, что я — невежа.

На «историю» сейчас нет пороха, — длинная повесть [1289] . Расскажу только конец:

— Тогда я написала ему: «Гете — только взвесьте в себе звук этого слова — всю жизнь пролюбил безнадежно, и той женщине, которую любил больше всего, дольше всего, безнадежней всего, сказал:

— Любите — та*к. Ибо Stern любить даже сам Herrgott [1291] не может запретить» [1292] .

Потом расскажу начало — чудное, и середину — которой не было — и совсем — конец.

Словом, еще раз своими руками — разрушила — как делала — всю жизнь. Может быть — в последний раз.

А Мур об отце не скучает. И это ужасно. (Я отродясь скучавшая обо всех! Не — без всех, обо всех: тоска как устремление, нет: СТРЕМНИНА! как основной двигатель.) Отец его безумно любит и был с ним — нежнее нельзя, добрее нельзя, всё исполнял: задарил. (Посильно!)

Что* это за беспощадное поколение!

Вот он — новый человек.

БОЮСЬ его.

Нужно всё отдавать детям без всякой надежды — даже на оборот головы. Потому что — нужно. Потому что — иначе нельзя — тебе.

Мур не будет ходить на мою могилу. (Неприятно. Зачем? Всё равно, там никого нет. И т. д.)

Физическая энергия — и головная. (Силён и умён.) А — душа?? Где? Когда?

И даже не знаю — желать ли. Хороша я — со своей «душою». Живого места нет.