Чтение онлайн

Логически: что* ты мог другого, как не звать меня <оборвано>. Раз ты сам не только в ней живешь, но в нее рвешься. Ты давал мне лучшее, что* у тебя есть. Но под всеми твоими навязанными в любовь бабами — была другая правда: и ты со мной был — по одну сторону спорящего стола.

Я защищала право человека на уединение — не в комнате, для писательской работы, а — в мире, и с этого места не сойду.

Ты мне предлагал faire sans dire [1271] , я же всегда за — dire [1272] , к<отор>ое и есть faire: [1273] задира этого дела!

Вы мне — массы, я — страждущие единицы. Если массы вправе самоутверждаться — то почему же не вправе — единица? Ведь «les petites b*tes ne mangent pas les grandes [1274] » — и я не о капиталах говорю.

Я вправе, живя раз и час, не знать, что* такое К<олхо>зы, так же как К<олхо>зы не знают — что* такое — я. Равенство — так равенство.

Мне интересно всё, что было интересно Паскалю [1275] и не интересна всё, что было ему не интересно. Я не виновата, что я так правдива, ничего не сто*ило бы на вопрос: — Вы интересуетесь будущим нарсуда? ответить: О, да. А я ответила: нет, п<отому> ч<то> искренно не интересуюсь никаким и ничьим будущим, к<отор>ое для меня пустое (и угрожающее!) место.

Странная вещь: что ты меня не любишь — мне всё равно, а вот только вспомню твои К<олхо>зы — и слёзы [1276] . (И сейчас пла*чу.)

Однажды, когда при мне про Микель-Анджело сказа<ли> бифштекс и мясник, я так же сразу заплакала — от нестерпимого унижения, что мне (кто я, что*бы…) приходится «защищать» Микель-Анджело.

Мне стыдно защищать перед тобой право человека на одиночество, п<отому> ч<то> все сто*ющие были одиноки, а я — самый меньший из них.

Мне стыдно защищать Микель-Анджело (одиночество) — оттого я и плачу.

Ты скажешь: гражданские чувства М<икель>-А<нджели>. У меня тоже были гражданские — т. е. героические — чувства, — чувство героя — т. е. гибели. — Не моя вина, что я не выношу идиллии, к к<отор>ой всё идет. Воспевать к<олхо>зы и з<аво>ды — то же самое, что счастливую любовь. Я не могу.

<Запись после письма:>

(Набросок письма карандашом, в книжку, на скворешной лестнице, в Фавьере, пока Мур спал. Письмо было лучше, но Б<орис> П<астернак> конечно его не сберег.)

Впервые — НСТ. С. 506 507. Печ. по кн.: Души начинают видеть. С. 554–556.

<Лето 1935 г.> [1277]

Милая Елена Ивановна,

1) Что Вы сейчас делаете, т. е. где сидите?

2) Если идете на море, захватите с собой бормскую группу [1278] — мне очень хочется посмотреть.

3) Если Вас нет — зайду в 4 ч<аса>, 4 * ч<аса>,

МЦ.

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 253. Печ. по тексту первой публикации.

La Favi*re, par Bonnes (Var)

Villa Wrangel

11-го августа 1935 г.

Дорогая Анна Антоновна,

Я недолго жила в Чехии и собственно жила не в Чехии, а на краю деревни, так что жила в чешской природе, за порогом культуры, т. е. природы + человека, природы + народ. И руку на сердце положа люблю. Люблю бескорыстно и безответно — как и полагается любить. И — может быть — даже безнадежно, ибо: увижу ли еще когда? (Люди, когда безнадежно — перестают любить.) То малое, что я видала от Праги — так далеко живя — навсегда для меня включилось в M*rchen meines Lebens [1279] , как свою жизнь назвал Андерсен [1280] .

А Пражский Рыцарь — навеки мой [1281] .

Еще расскажу Вам: иногда в T.S.F. [1282] слышится музыка, от которой у меня сразу падает и взлетает сердце, какая-то повелительно-родная, в которой я всё узнаю — хотя слышу в первый раз. И это всегда — Сметана [1283] . Вообще — чешское. Так я под прошлое Рождество прослушала целый концерт чешских народных песен — нечаянно попала — и была заворожена.

Ваша русская пианистка (простите!) — бревно, ей бы столбом у рояля стоять, а не сидеть за клавиатурой. Народ — весь — в пении, а чешский народ есть пение, знак равенства.

Но — будьте уверены — Ваши соседи-патриоты и своей Patria [1284] не знают, разве что казачий хор по граммофону и несколько мелких рассказов Чехова. Ибо — знающий Россию, сущий — Россия, прежде всего и поверх всего и самой России — любит всё, ничего не боится любить. Это-то и есть Россия: безмерность и бесстрашие любви. И если есть тоска по родине — то только по безмерности мест: отсутствию границ. Многими же эмигрантами это подменено ненавистью к загранице, тому, что я из России глядя, называю замо*рщиной: за*морьем. Вспомните наши сказки, где всегда виноград, которого ни одна баба в глаза не видала. И всегда — орел. И всегда — в самых степных местах возникшие — горы, да еще свинцовые или железные. — Мечта. —

А вот эти ослы, попав в это заморье, ничего в нем не узнали — и не увидели — и живут, ненавидя Россию (в лучшем случае — не видя) и, одновременно, заграницу, в тухлом и затхлом самоварном и блинном прошлом — не историческом, а их личном: чревном: вкусовом: имущественном, — обывательском, за которое — копейки не дам.

Презрение к Чехии есть хамство. И больше ничего. Жаль только, что чехам приходится так долго таких гостей терпеть.

Недавно, на пляже — пристает лодка. Трое в купальных костюмах: отец, мать, дочь. (Все молодые.) Слышу родное, но не русское. И вдруг, к своему удивлению, хотя не русское — все понимаю. — Чехи! — (Удивилась, п<отому> ч<то>не ждала, Фавьер — не курорт: глухой уголок.) Было приятно смотреть как они радовались. Вот уж воспользовались «заморьем»! Ныряли, валялись в песке (как дети, как собаки!) лазили на камни, скакали с них в воду, всё это громко крича и даже визжа и совершенно не думая о зрителях. Потом по команде отца вскочили в лодку и совершенно мокрые, песочные и счастливые — отплыли — поплыли. Больше я их не видала. Очевидно на своей лодке объезжали всю C*te d’Azur. Какой-нибудь чиновник, наверное долго мечтавший и копивший — и ждавший, чтобы дочь кончила школу.