Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
Если не сразу ответите, на эту часть моего письма — не отвечайте вовсе, — может быть, к нам недели через две приедет С<ергей> Я<ковлевич>, он может спросить: — А что пишет А<нна> А<нтоновна>? — Мне придется прочесть, и он узнает, что мне здесь плохо, а я — не хочу: он так старался устроить нам этот отъезд!
Пишите о себе. Нашли ли дачу: На новом ли месте или на прежнем? Как здоровье Вашей матушки? Все ли Вы вместе? — Пишите о душевном: главном.
Обнимаю Вас и очень прошу простить за просьбу.
МЦ.
<К письму приклеен засушенный цветок с надписью>
Цветок олеандра.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 127–129 (с купюрами). СС-6 С. 426–427. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2008. С. 226–229 С уточнением по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2009. С. 270–272.
58-35. Н.А. Гайдукевич
France
La Favi*re, par Bonnes (Var)
Villa Wrangel
13-го июля 1935 г.
Дорогая Наташа,
Пишу Вам под пинией, рядом с кактусом, — и не думайте, что я от этого счастливее.
La Favi*re — роскошное место, природой — роскошное, а я никакой роскоши никогда не терпела, кроме — словесной (гоголевской и, иногда, — собственной: вся «Царь-Девица», например) [1262] — и бирюзы на серебре (у меня был такой курганный браслет, сплошь осыпанный, — его у меня в Медоне украли) [1263] . Здесь: пальмы, кактусы, эвкалипт, кипарис, мирт, мимоза, олеандр над головой, <пропуск одного слова> рукой и под ногой. (NB! Масса змей, но только две породы: либо двухметровые желтобрюхи, жрущие цыплят либо гадюки (и даже «чки»,) — на одну такую чуть было не наступила: еле удержала ногу, а она от страху совершенно исступленно затанцевала. — Змеи ведь тоже относятся к роскоши. — Дальше море, тоже — роскошь — драгоценное, раз «средиземное» (иначе бы земли его не хранили) — нестерпимо-великолепных цветов. И приморские Альпы. И — виноградники. Словом, по чести, угнетена этой роскошью — этой ответственностью [1264] . Сколько народу мне сейчас завидуют или — завидовало бы. (Я к этому не привыкла. Внутренним дарам никто не завидует всерьез, а внешней славы у меня слишком мало…)
1262
На эту характерную черту поэмы-сказки Цнетаевой «Царь-Девица» обратил в свое время внимание литературный критик Юлий Исаевич Айхенвальд, (1872-1928): «Хочется отметить красиво изданную „Эпохой“, еще красивее написанную Мариной Цветаевой поэму-сказку „Царь-Девицу“. Талантливая поэтесса создала художественную игрушку в русском народном стиле…» (Кременецкий Б. <псевдоним>. Литературные заметки // Руль. (Берлин). 1922. 17 дек.).
1263
Кража в Медоне произошла летом 1927 г. Об этом Цветаева писала Льву Шестову 31 июля 1927 г.: «Меня недавно обокрали: чудный старинный браслет (курганный), другой браслет… ряд вещей. Вор — очаровательное женское существо, ошельмовавшее всю русскую колонию» (Письма 1924-1927. С. 610)
1264
В эти дни Цветаевой написано стихотворение: «Небо — синей знамени! / Пальмы — пучки пламени! / Море — полней вымени! / Но своего имени / Не сопрягу с брегом сим. / Лира — завет бедности: / Горы — редей темени. / Море — седей времени» (СС-2. С. 330).
Такую природу — трудно любить. Мне — трудно. Да ей моя любовь и не нужна. Она — красавица. Она любви — требует, и ее не понимает. Что* тут делать поэту? (Положим — Пушкин. Но Пушкин Гончарову любил обратным поэту — мужчиной. С некоторым трепетом и даже раболепством и, позже, злорадством черной крови перед белой). Возвращаясь к природе: я куда более любила мой единственный и одинокий можжевеловый куст в Чехии, чем все здешние олеандры и тамариски.
Нельзя любить Ботанический сад.
Это — пока. Нынче — ровно две недели с нашего приезда.
Назад — вкратце: за неделю до начала переходных, верней — триместриальных экз<аменов> — т.е. около 7-го июня — Мур вдруг стал жаловаться на живот, — сначала смешливо: — О — ох, живот болит, подымите меня, не могу встать! (не подумайте, что с горшка, — с постели), потом более серьезно, хотя все же с оттенком шутки (для детей живот сам по себе — вещь смешная, м<ожет> б<ыть> из-за пупка? к<отор>ый тоже смеется) на третий день (он всё время ходил в школу и, дома, бегал) повела к знакомой русской — докторше — обнаружила аппендицит и направила к Проф<ессору> Алексинскому [1265] (хирургу, — нашей еще московской и давнишней знаменитости, — Вы не могли не слышать). Два дня разыскивали А<лексин>ского, — исходили вёрсты и вёрсты! — наконец, 13-го вечером — добились. Посмотрел, опросил. Да, аппендицит. Я — «Не резать, конечно?» — Нет, резать — и завтра же.
1265
И.П. Алексинский. См. письмо к А.Э. Берг от 21 июня 1935 г. и коммент. 1 к нему.
(А 28-го с train de vacances — ехать. Понимаете мой ужас?)
Словом, 14-го утром был оперирован — первым. Лежал 10 дней. На 14-тый — поехали. Доехали. А завтра — ровно две недели как — здесь, и месяц — с операции. Еще носит бандаж, но уже можно снять. Уже ходили с ним за 1 * в<ерсты> за продовольствием и на почту. Уже — дня четыре — купается — тихонечко, конечно. И всё это — с разрешения и даже усиленного совета докторши, старой, русской и очень опытной.
Но — одна беда: почти что нечего есть. Верней: не* на что. Ему после операции нужно поправляться, а у нас в день на обоих — 7 фр<анков> при цене — мяса — 7 фр<анков> фунт, помидоры — 2 фр<анка> ф<унт>, яблоки — 3 фр<анка> 50 <сантимов>, и всё в таком роде. Здесь — обдираловка. Поэтому сидим на водяных супах и голой картошке. Умоляю, милая Наташа, если только можете, пришлите мне сто фр<анков> — Муру на еду. Как страшно подкосила операция: 700 фр<анков>, — причем А<лексин>ский от гонорару отказался, — только в лечебницу, да еще со сбавкой — и 10 дней пансиона, расходы по операции, оплата персонала, такое). Мы заплатили 400, и 300 остались должны. Уехали на деньги с моего вечера (читала своего «Черта» — повесть, о себе, конечно). Путешествие обошлось 500 фр<анков> — вдвоем, конечно, и с обратными билетами. Но на жизнь осталось — 7 фр<анков> в день. Совр<еменные> Записки в авансе отказали. А С<ергея> Я<ковлевича> просить невозможно: он 15-го должен заплатить кв<артирный> терм, т. е. 750 фр<анков>. Он и так себя ободрал, чтобы нас отправить. Ему я пишу (по системе Проф<ессора> Куэ [1266] ) — Всё хорошо. Всё — очень хорошо. Всё — нельзя более хорошо. Он — живая совесть, т. е. — терзание, особенно, когда — в разлуке. И у него ничего нет. Кормится сейчас по знакомым, — его, к счастью (тьфу, тьфу!) все любят.
1266
Куэ Эмиль (1857-1926) — французский фармацевт и психотерапевт. В частной терапевтической клинике в Нанси лечил больных методом, основанным на самовнушении. Систему самовнушения Куэ Цветаева упоминает в письме к С.Н. Андрониковой-Гальперн от 12 октября 1933 г.
Мур пишет отцу (про Лаванду, — соседний курорт, куда бегаем опускать письма, когда пропустили почтальона:) — «Лаванду — довольно простой курорт. (NB! На курорте в первый раз!) Но есть и щеголи, и пальмы». Правда — хорошо? Пальма, ведь, сама — щеголь. (Не люблю.)
— Довольно эгоизма. — О Вас. — Как детские экзамены? Когда отъезды — и куда? Как семейные, даже семейственные дела (с карточки)? Как — душа? О чем — болит. (Душа есть — боль. Остальное есть — тело. Или — мысль.)
О встрече с Пастернаком и еще одной другой — когда откликнитесь [1267] . —Скорее. — А Ваш адр<ес> — никогда не помню адресов — отпечатался у меня зрительно: вижу оборот Вашего конверта: Poplawska, 27а m. 1. А вот фамилия — трудновата: всегда ее списывала: Hajdukiewiczowa? или ck. Лучше — одно К.
Пишу на тряском столе, сидя на ящике, — простите за почерк. Облеплена мухами и об=трещена?=тре*ска=на? цикадами. Я не знала, что они живут на деревьях и так диаболически трещат. Хуже мотора, ибо — сотни моторов, без устали, с 6 ч<асов> утра до 7 ч<асов> веч<ера>.
1267
О встрече с Пастернаком… — См. письмо к А.А. Тесковой от 2 июля 1935 г. и коммент. 6 к нему.
Обнимаю Вас и умоляю простить за просьбу.
Примус — чудный, блестит как негр (не цвет, а блеск!) и работает — (тьфу, тьфу!) как китаец. Настоящий, шведский с надписью — даже по-русски.
Вот его — люблю.
Когда снимут — пришлю карточки.
Целую
МЦ.
Впервые — Письма к Наталье Гайдукевич. С. 117–121. Печ. по тексту первой публикации.
59-35. Б.Л. Пастернаку
<Июль 1935 г.> [1268]
Дорогой Б<орис>, я теперь поняла: поэту нужна красавица, т. е. без конца воспеваемое и никогда не сказуемое, ибо — пустота et se pr*te * toutes les formes [1269] . Такой же абсолют — в мире зрительном, как поэт — в мире незримом. Остальное всё у него уже есть.
У тебя, напр<имер>, уже есть вся я, без всякой моей любви направленная на тебя, тебе экстериоризировать меня — не нужно, п<отому> ч<то> я все-таки окажусь внутри тебя, а не вне, т. е. тобою, а не «мною», а тебе нужно любить — другое: чужое любить.
1268
Датировано по содержанию. Это письмо — отклик на встречи с Пастернаком в Париже 24–27 июня, когда он приехал для участия в Международном конгрессе писателей в защиту культуры.
1269
и готова принять любую форму (фр.).
И я дура была, что любила тебя столько лет напролом [1270] .
Но мое дело — другое, Борис. Женщине — да еще малокрасивой, с печатью особости, как я, и не совсем уже молодой — унизительно любить красавца, это слишком похоже на шалости старых американок. Я бы хотела бы — не могла. Раз в жизни, или два? — я любила необычайно красивого человека, но тут же возвела его в ангелы.
Ты был очень добр ко мне в нашу последнюю встречу (невстречу), а я — очень глупа.
1270
…любила тебя столько лет напролом. — Ср. в письме А.С. Эфрон к Б.Л. Пастернаку от 20 августа 1955 г.: «В маминых записных книжках и черновых тетрадях множество о тебе. Я тебе выпишу, многого ты, наверное, не знаешь. Как она любила тебя и как долго — всю жизнь! Только папу и тебя она любила, не разлюбливая. И не преувеличивая. Тех, кого преувеличивала, потом, перестрадав, развенчивала» (Эфрон А. С. 449).