Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
Будьте добры указать и обратный свой адрес, чтобы письмо не потерялось, если и издательство «Insel» не сможет отыскать следа княгини. (Я чувствую, как ужасно пишу по-немецки, но ведь за несколько лет я не написала ни одной немецкой строчки!)
Это — моя благодарность за ее высокую, подлинную книгу о Рильке [350] — насколько выше, проще и подлинней, чем книга Лу Саломе, не правда ли? [351]
И в заключение — счастья Вам и радости: с великим началом — новым человеком — новым ребенком! [352] Кто он? Как его назвали? От имени многое зависит…
350
Marie von Thum und Taxis-Hohenlohe. «Erinnerungen an Rainer Maria Rilke». M*nchen — Berlin-Zurich (1932). («Воспоминания о Райнере Мария Рильке».) Вероятно, за эту книгу (вместе с двумя другими) Цветаева благодарила Н. Вундерли-Фолькарт в письме от 7 сентября 1933 г.
351
Имеется в виду книга: Lou Andreas-Salome. Rainer Maria Rilke. Leipzig, 1928. Андреас-Саломе Лу (урожд. Луиза фон Саломе; 1861–1937) — немецкая писательница.
352
По-видимому, речь идет о рождении внука Н. Вундерли-Фолькарт.
Настоящее письмо к Вам — следом.
С любовью и благодарностью
Марина
— Турн унд Таксис Гогенлоэ, верно?
Впервые — Небесная арка. С. 223-224. СС-7. С. 370–371, Печ. по СС-7.
63-33. С.Н. Андрониковой-Гальперн
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
26-го сент<ября> 1933 г.
Милая Саломея,
Итак, начистоту: Е<лене> А<лександровне> [353] все это — просто — надоело. Если она узнает, что у Вас что-нибудь имеется, она на Ваших лаврах опочит и преподнесет мне Ваше — как свой собственный сбор. Нужно, чтобы Вы, если она Вас запросит, ответили ей неопределенно, а деньги послали ей не раньше 10-го, чтобы дать ей время, обеспокоившись, самой что-нибудь сделать.
353
Е.А. Извольская. Речь идет об организации ею материальной помощи Цветаевой.
И очень попросила бы как-нибудь обмолвиться в сопроводительном письме или при встрече, что Вы меня известили. Важно, чтобы она знала, что я знаю, что столько-то — Ваше. А то в прошлый раз была очень неприятная неопределенность, я многое знала, чего не могла сказать. Она с БОЛЬШИМИ СТРАННОСТЯМИ. Умоляю меня не выдавать А сообщение мне Вы можете объяснить моим беспокойством (СУЩЕМ!) о терме и Муриной школьной плате. Но все это не раньше 10-го. Пока же — отмалчивайтесь. Пусть сама постарается. Простите за эти гадости.
Целую и благодарю
МЦ.
Впервые — СС-7. С. 157–158. Печ. по СС-7.
64-33. В.Н. Буниной
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
29-го сентября 1933 г.
Дорогая Вера,
Почему замолчали? Я по Вас соскучилась. Я Вам писала последняя, — это не значит, что я считаюсь письмами, я только восстанавливаю факты.
Знаете ли Вы, что мой Иловайский «потенциально» [354] (русского слова, кажется, нет) принят в Современные Записки?
Нынче я, после долгого перерыва, опять за него принялась, и вот, естественно, вернулась к Вам.
Многое вскрывается в процессе писания. Эту вещь приходится писать вглубь, — как раскопки.
Напишу обо всем, если например, т. е. если буду знать, что всё это Вам еще нужно.
Обнимаю Вас.
МЦ.
354
Предположительно? (Примеч. М. Цветаевой.)
<Приписки на полях:>
Здоровы ли Вы? А м<ожет> б<ыть> — уехали? Не собираетесь ли в Париж? Я бы ОЧЕНЬ хотела!
С «Посл<едними> Нов<остями>» очередные неприятности, впрочем «шитые и крытые» [355] .
Впервые — НП. С. 439–440. СС-7. С. 256. Печ. по СС-7.
65-33. В.В. Рудневу
10, Rue Lazare Carnot Clamart (Seine)
355
См. письмо к В.Н. Буниной от 5 октября 1933 г.
3-го Окт<ября> 1933 г.
Милый Вадим Викторович,
Большая просьба: об авансе на терм. Надеялась, что обойдусь сама, но только что получила (очень позднее) предупреждение от Е<лены> А<лександровны> Извольской, что комитет помощи мне свое существование прекратил [356] и что у нее нет для меня ни франка. Поэтому совершенно не знаю, что* мне делать: нынче уже третье, а срок — пятнадцатого, а предупредила меня Е<лена> А<лександровна> Извольская только сейчас. На прошлые термы она, с помощью других моих друзей, все-таки собирала по несколько сотен, и я, не предупрежденная, естественно на что-то рассчитывала. А сейчас — ничего.
356
…комитет помощи мне свое существование прекратил… См. коммент. 3 к письму к С.Н. Андрониковой-Гальперн от 3 апреля 1933 г., а также письмо Б.К. Зайцеву от 31 января 1933 г. и коммент, 4 к нему.
В Булонь из-за того же безденежья не переехали, и сын мой, пока, во франц<узской> школе, но мечты своей о русской не оставляю ибо не могу и не хочу видеть, как ребенок на моих глазах, неотвратимо и неудержимо, превращается в нечто чуждое — не только мне, а всем своим корням.
Слава Богу — время еще не упущено, но что* делать, чтобы в будущем году переехать? Я бы с наслаждением запродала всю свою работу на пять лет вперед, а работаю я — когда дает жизнь, верней: быт — за пятерых.
Итак, милый Вадим Викторович, сделайте, что* можете с авансом. Мечтала бы о 300 фр<анках>, чтобы было с чего начать. Ведь я непременно отработаю, мой Иловайский у меня почти кончен, и II ч<асть> лучше первой, лиричнее, с большей силой тоски. Почти вся она о его чудных детях, именно чудных, — прекрасных как из мифа. Их молодость и смерть на фоне его старости и долголетия.
Думаю, что из всего пока написанного, это будет моя лучшая проза. Кроме того, в более отдаленном будущем, предстоит Блок, моя встреча с ним и его окружением. Убеждена, что 300 фр<анков>, о которых прошу, отработаю.
Очень прошу, милый Вадим Викторович, откликнуться возможно скорее.
Идет зима, т. е. уголь, но — не хочу походить на Ремизова, которого уже больше никто не слушает и к<оторо>го (между нами!) я недавно встретила здесь в Кламаре, в гостях, в очень подавленном состоянии, за десятой чашкой чернейшего чая (адского!), ибо, по его словам, напивался в прок.
До свидания!
МЦ.