Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
Пока я жива — ему (Муру) должно быть хорошо, а хорошо — прежде всего — жив и здоров. Вот мое, по мне, самое разумное решение, и даже не решение — мой простой инстинкт: его — сохранения. Ответьте мне на это, дорогая Анна Антоновна, п<отому> ч<то> мои проводы в школу и прогулки с ним (час утром, два — после обеда) считают сумасшествием, С<ергей> Я<ковлевич> — первый. Дайте мне сад — или хорошую, мне, замену — либо оставьте меня в покое. Никто ведь не судит богатых, у которых няньки и бонны, или счастливых, у кого — бабушки, почему же меня судят? А судят все — кроме А<нны> И<льиничны> Андреевой (помните ее? как она танцевала на вшенорском вокзале, от радости, что — хорошая погода??), которая меня по-настоящему любит и понимает и которую судят — все [674] . У нее четверо детей, и вот их судьба: старшая (не-андреевская) еще в Праге вышла замуж за студента-инженера и музыканта [675] . И вот А<нна> А<ндреева> уже больше года содержит всю их семью (трое), ибо он работы найти не может, а дочь ничего не умеет. Второй — Савва танцует в балете Иды Рубинштейн [676] и весь заработок отдает матери. Третья — Вера [677] (красотка!) служит прислугой и кормит самое себя, — А<нна> А<ндреева> дала ей все возможности учиться, выйти в люди — не захотела, а сейчас ей уже 25 лет. Четвертый — Валентин [678] , тоже не захотевший и тоже по своей собственной воле служит швейцаром в каком-то клубе — и в отчаянии. Сама А<нна> А<ндреева> держит чайную при балете Иды Рубинштейн и невероятным трудом зарабатывает 20–25 фр<анков> в день, на которые и содержит своих — себя и ту безработную семью. Живут они в Кламаре, с вечера она печет пирожки, жарит до 1 ч<аса> ночи котлеты, утром везет все это в Париж и весь день торгует по дешевке в крохотном загоне при студии Рубинштейн, кипятит несчетное число чайников на примусе, непрерывно моет посуду, в 11 ч<асов> — пол, и домой — жарить и печь на завтра. А Аля могла жить дома, работать в своей области, гулять, немножко помогать мне, — нет, не захотела, дома «скучно», интереснее весь день видеть испорченные зубы и дышать парижским (этим все сказано!) воздухом.
674
Анна Ильинична (урожд. Денисевич, в первом браке Карницкая; 1883 1948), вдова писателя Л.Н. Андреева. Знакомство М.И. Цветаевой с А.И. Андреевой, состоявшееся в Чехии, со временем переросло в настоящую дружбу, сохранившуюся до самого отъезда Цветаевой из Франции. …которая меня по-настоящему любит… — В своем прощальном письме 8 июня 1939 г. Цветаева писала Андреевой: «Спасибо за всё — от Вшенор до Ванва… Помню и буду помнить — всё… Живописнее, увлекательнее, горячее, даровитее, неожиданнее и, в чем-то глубоком — НАСТОЯЩЕЕ человека — я никогда не встречу» (СС-7. С. 657).
675
… старшая (не-андреевская)… — Карницкая Нина Константиновна (1906-1987) — дочь А.И. Андреевой от первого брака.
676
Второй — Савва... — Андреев Савва Леонидович (1909-1970) — художник, артист балета. В эмиграции с 1920 г. Окончил Школу изящных искусств. Увлекся балетом. Был занят в балетных труппах И. Рубинштейн и «Casino de Paris».
Рубинштейн Ида Львовна (1885–1960) — балерина, ученица балетмейстера М.М. Фокина (1880-1942). В 1928-1935 гг. руководила в Париже собственной труппой. В 1931 г. у Цветаевой была встреча с Идой Рубинштейн, которую описала в воспоминаниях Е.А. Извольская. Она рассказала балерине о нуждах Цветаевой. Рубинштейн высказала практическую идею: просить Цветаеву перевести на русский поэму Поля Валери для балета швейцарско-французского композитора и литературного критика Артюра Онеггера (1892-1955) «Амфион» (оратория с таким названием была написана Онеггером в 1929 г.). Балерина сама приехала с поручением к Цветаевой в Медон, но ее предложение принято не было (Годы эмиграции: С. 230-231). По-видимому, была, как минимум, еще одна их встреча. Сохранился экземпляр сборника Цветаевой «После России» (1928) с дарственной надписью: «Иде Рубинштейн — Марина Цветаева. Париж, 1-го января 1934 г.» (Архив Национальной библиотеки Белоруссии).
677
Вера. — Андреева Вера Леонидовна (в замужестве Рыжкова; 1911-1986) — прозаик, мемуарист. В 1920 г. с семьей эмигрировала. Работала прислугой, медицинской сестрой. В 1960 г. вернулась в СССР. Автор воспоминаний о Цветаевой (Годы эмиграции. С. 163-170).
678
Четвертый — Валентин… — Андреев Валентин Леонидович (1913-1988) — художник, переводчик. В эмиграции с 1920 г. Сотрудник одной из французских технических фирм. Занимался графикой.
Сдала в журнал «Встречи» маленькую вещь, 5 печатных стр<аниц>-Хлыстовки [679] . (Кусочек моего раннего детства в гор<оде> Тарусе, хлыстовском гнезде.) Большого ничего не пишу, Белого написала только потому, что у Мура и Али была корь, и у меня было время. Стихов моих нигде не берут, пишу мало — и без всякой надежды, что когда-нибудь увидят свет. Живу, как в монастыре или крепости — только без величия того и другого. Так одиноко и подневольно никогда не жила.
679
Речь идет о корректуре очерка «Хлыстовки», публикуемого в № 6 журнала «Встречи», который основал и редактировал вместе с Г.В. Адамовичем в 1934 г. (№ 1–6, Париж) М.Л. Кантор (см. письмо к нему). Хлысты — христоверы — секта духовных христиан. Возникла в России в XVII в. Считали возможным прямое общение со святым духом, воплощением Бога в праведных сектантах — «христах», «богородицах». Немногочисленные общины были разбросаны по разным районам России. Цветаева писала в этом очерке: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины <…> Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева» (СС-5. С. 97).
В ужасе от будущей войны (говорят — неминуемой: Россия — Япония), лучше умереть.
А теперь бегу за Муром и обнимаю Вас нежно и прошу прощения, что так мало «порадовала», но у меня никого нет (кроме Андреевой), ни одного человеческого сочувствия, все заняты своим, да и я, выходит, ни на кого не похожа…
Непременно пишите. Скоро получите маленькую, но верную — радость. Желаю здоровья всей семье и чудного дома. А жаль того — двадцатилетнего!
МЦ.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 112–113 (с купюрами). СС-6. С. 412–414. Печ. полностью по кн.: Письмах Анне Тесковой, 2008. С. 190–194.
35-34. В.В. Рудневу
28-го мая 1934 г.
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
Милый Вадим Викторович,
Дошлите мне, пожалуйста то, что мне еще причитается за Белого. Присмотрели квартиру и нужно вносить задаток.
С садом опять не вышло — дешевле 6-ти тыс<яч> <франков> нет, а если есть — ужас, так что залезли за 4 * т<ысячи> на шестой этаж, но зато с отоплением.
Сердечный привет. Спасибо за оттиски.
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 53. Печ. по тексту первой публикации.
36-34. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
31-го мая 1934 г.
Милый Вадим Викторович,
Из Вашего письма выходит [680] , что мне за 3 * листа полагается 630 фр<анков> гонорару (600 я получила в два приема, а 30 фр<анков> у Вас), т. е. за печатный лист художественной прозы вы платите 180 фр<анков>, тогда как у меня хранится Ваше письмо перед началом напечатания Волошина, где Вы напоминаете мне условия: стихи — 1 фр<анк> 35 с<антимов> строка, лист художественной прозы — 300 фр<анков>.
680
На просьбу Цветаевой дослать ей остаток гонорара за очерк о Белом, 30 мая Руднев ответил огорчительным для нее письмом:
«Дорогая Марина Ивановна!
Получил Ваш pneumatique (пневматическая почта — фр. ред.), и, на этот раз, должен Вас огорчить: денег выслать не могу. Дело в том, что ангорского гонорара Вашего за Белого остались самые пустяки что-то 30 fr<anc> кажется… Стоит ли высылать? Во всяком случае, для разрешения Ваших квартирных проблем это — ничто.
Объяснение такого, вероятно неожиданного для Вас, положения с Вашим счетом в "Сов<ременных> Зап<исках>": начиная с прошлой книжки мы, за отсутствием средств, вынуждены были еще раз сократить гонорары на 20 % всем сотрудникам без исключения.
Не могу, увы, и предложить Вам аванс: ввиду полной неопределенности перспектив журнала, мы можем авансировать лишь под то, что появится в самой ближайшей (56-ой) книжке журнала. А ни мы, ни Вы пока еще не знаем будет ли наверное что-либо Ваше в этой книжке.
Таковы грустные обстоятельства. Очень жалею, что никак не могу на этот раз Вас выручить» (Надеюсь — сговоримся легко. С. 54).
Вы пишете — «еще раз сбавили 20 % с прошлой книги». Что* значит — еще раз? Ни о первой сбавке, ни о второй Вы меня, при нашем постоянном письменном обращении, не предупредили, и вот, неожиданно, вместо 300 фр<анков>, на которые я, непредупрежденная, естественно рассчитывала, предлагаете мне 180 фр<анков>, разбивая этим все мои планы. Как же сбавлять post-factum, да еще, как Вы пишете, дважды? Во всяком случае я второй сбавки принять не могу, ибо я на гонорары живу и других источников у меня нет.
Итак, даже принимая одну post-fact’ную сбавку, мне еще надлежит дополучить с редакции:
300 фр<анков> — 20 % = 240 фр<анков>
240 х 3 * = 840 фр<анков>, я же получила 600 фр<анков>.
Итого мне надлежит дополучить 240 фр<анков>.
Думаю, что Вы и вся редакция не сможет <не> признать моей абсолютной правоты, и моральной, и юридической.
МЦ.
Первую сбавку, очевидно уже произведенную на Старом Пимене, я могла не заметить только потому, что, полагаясь на редакцию, никогда гонорара полистно не проверяю, нынче в первый раз — из-за удивительности суммы: столько работы (хотя бы по переписке!) 3 * печатных листа густого шрифта (не алдановской пещеры или шмелевской няни [681] ), почти без пропусков и вдруг — 630 фр<анков>!
681
Роман М.А. Алданова «Пещера» был напечатан в 1932–1935 гг. в шести номерах журнала, роман И.С. Шмелева «Няня из Москвы» — в трех номерах за 1934 и 1935 гг.
Но раз я тогда, в Старом Пимене, не заметив — не оспорила, значит — приняла. Нынче же я заметила и, сердитесь не сердитесь, несмотря на всю мою скромность и непритязательность и внешнюю, жизнью, униженность, новой post-fact’ной сбавки принять не могу: мне нужно платить за сына в школу, мне 1-го нужно переезжать и, наконец, мне нужно сделать шесть платных прививок, ибо я уже два месяца серьезно больна (нарывы), и у меня затронуты железы и жилы левой руки. Может быть всё это редакции не касается, но я и не упоминала бы об этом, если бы не знала за собой и юридической правоты.
Просить о помощи, иногда, бестактно, но просить своего — только разумно. «240 фр<анков> не спасут». Никакие сотни не спасут, но всякий франк выручит.
Если нужно, милый Вадим Викторович, сообщите мое письмо редакции, и если она найдет нужным доплатить причитающуюся мне сумму, очень прошу — поскорее: на мне висит школьный долг и мне не на что начать лечение [682] .
Всего доброго
М.Цветаева
682
В ответ на это письмо Цветаевой Руднев вновь пытается разъяснить ей систему расчета гонорара и пишет очередное письмо 3 июня 1934 г. (см. в кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 56-58). Неизвестно, отправил он его или у него с Цветаевой была личная встреча. Но больше к этой теме Цветаева не возвращалась. Возможно, редакция выплатила ей требуемую сумму.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 54–56. Печ. по тексту первой публикации.
37-34. Н.А. Гайдукевич
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
1-го июня 1934 г.
Если Вы со мной согласны, что лучшая благодарность — радость дару (и дарящему!) я бы хотела, чтобы Вы посмотрели на мою, именно посмотрели — глазами — во-первых, как пакет открывала, нет — до открытия восхитилась его весу (столько надежной радости!) потом — виду: синему охранному картону, в котором лежали, и даже стояли, вросши друг в друга оба тома, затем — готическому шрифту (обожаемому!) затем — виду имен — северных, норвежских, любимых [683] .
683
См. письмо к Н.А. Гайдукевич от 9 мая 1934 г. и коммент. 7 к нему.