Чтение онлайн

У-МО-ЛЯ-Ю! (корректуру). Если надо — приеду сама, куда скажете. В Clamart ходят pneu.

Сердечный привет.

МЦ.

Впервые — НП. С. 392. СС-7. С. 471. Печ. по СС-7.

Clamart (Seine)

10 Rue Lazare Carnot

<25> мая 1934 г. [659]

Знаете, что мне первое пришло в голову, когда я ощутила в руках всю весомость «Das Kreuz»… [660] (Даже руки, не ждавшие, ждавшие обычной хламной невесомости «Последних Новостей», немножко сдали, пошли вниз, — так с моей матерью было на Урале [661] , на заводе, когда директор, шутки ради, положил ей в руки плитку золота, тяжести которого она не могла учесть.)

Этому человеку я бы оставила все мои рукописи. — Это была моя благодарность — невольная, крик всего моего существа, настоящий инстинкт самосохранения, — непогрешимый жест — сна.

И — не отказываюсь: у меня никого нет, кому бы я это доверила. Пастернак — мой несколько старший сверстник, и даже, если бы — на такого такую гору обвалить — убить. (Он после каждой моей строки ходит как убитый, — от силы потрясения, силы собственного отзыва, — он бы в первой уже странице (моих несчетных, огромных черновых тетрадей!) зарылся, был бы завален мной как шахтер — землей.)

Ася? (Сестра, в Москве, перебираю близких) Ася любит меня безмерно, но — «земля наша богата, порядку в ней лишь нет» [662] , кроме того, в одну великодушную минуту — могла бы сжечь всё, как всегда жгла всё свое. Кроме того, мы с ней тоже сверстницы (немножко моложе).

Аля? (Дочь.) У нее будет своя жизнь, да и рукописи мои, нужно думать, один уже вид моих синих огромных, беспощадных каких-то, тетрадей, ей за жизнь — успеет надоесть! Ведь, как родилась — всегда тетрадь, и я всегда над ней, на ней (добычу терзает и треплет над ним).

Мур? (Сын.) Ему сейчас девять лет и он активист — а не архивист. Плохой был бы подарок?

Итак, у меня никого нет, кроме Вас и — хотите-не хотите — придется. Объективные данные: Вы намного моложе меня (я родилась в 1892 г., в паспорте по ошибке написано 1894, т. е. я умоложена на два года, но я не «пользуюсь», — какие же два я бы из своей жизни вычеркнула?! — т. е. этого 26-го старого (прибавьте 13 дней [663] и в тот день непременно поздравьте, — меня давно никто не поздравляет, а, по-мо*ему, все-таки есть с чем! Когда мне (молчаливо и уединенно) исполнилось сорок, я мысленно надписала на своей могильной плите: — Quarante ans de noblesse [664] —) — итак, этого 26-го старого сентября мне будет сорок два года, — а Вам? Итак (данные) 1) Вы намного моложе меня 2) Вы ЛЮБИТЕ стихи, т. е. без них жить не можете и не хотите 3) Вы где-то далёко одиноко, по собственному почину, без великого воспомоществования личной встречи (ведь и Мирский и Слоним писали зная меня, стали писать потому что знали) без всякой личной затронутости (какова бы она ни была) без всяких подстрочников — чисто — как если бы я умерла сто лет назад — «открыли» меня, стали рыть, как землю 4) Вы — все-таки — немец? Т. е. какой-то той (и моей также! мой дед, Александр Данилович Мейн, был выходец из остзейских краев, о нем его знавшие говорили «важный немецкий барин») — мне родной — крови: волевой, превозмогающей, идущей ноши, Pflicht-Blut [665] — верной как ни одна! (Вы эстонец? А кто — эстонцы? Германцы? Скандинавы? Монголы? Я ничего не знаю, непременно ответьте. Смесь чего — с чем? Какова, в двух словах, история края и народа? Не сейчас, а — тогда. Есть ли эпос? Какой? Хочу знать своего душеприказчика.)

Откуда в Вас страсть к стихам? В Вас ведь двое: стихолюб и архивист. Ведь надо же вырыть те стихи к Державину [666] . Кто в роду — любил? У меня — достоверно — мать и дед (ее отец), стихотворная моя жила — оттуда, а чисто-филологическая — от отца, хотя мать тоже была предельно одарена — знала пять языков, не считая родного русского, а шестой (испанский) выучила уже незадолго до смерти (умерла молодая, как все женщины по ее польской материнской линии) [667] .

— Итак, принимаете?

«Бедных писаний моих Вавилонская <sic!> башню…» (Москва. 1916 г.) [668] — уже тогда знала, что «бедных» и что — Вавилонская — и что — башня.

Georges Efron

Clamart, 22 avril 1934 [669]

— Мой сын, мне сюрпризом, в записную книжку, — сразу на*чисто. (Девять лет.)

На этом кончаю, потому что должна идти за ним же в школу.

Жду ответа.

МЦ.

Впервые — Русский литературный архив. С. 217 (фрагмент). СС-7. С. 389–390 (полностью). Печ. по СС-7.

Clamart (Seine)

10, Rue Lasare Carnot

26 гомон 1924 г.

Дорогая Анна Антоновна,

День начался та*к. У меня с вечера всегда все готово, но вышло та*к, что не оказалось ни масла, ни молока, и я с вечера Але: — Аля, ложись пораньше, п<отому> ч<то> завтра придется сходить за маслом и молоком. (Молочная в пяти минутах). Утром, в 7 * ч<асов> спрашиваю: — Аля, ты скоро идешь? — Ответ: — Я уже ушла. (М<ожет> б<ыть> это остроумие, по мне не остро* и не умно*). Наконец — уходит, приходит, начинает мыть посуду, потом вытирать, и когда я хочу ей налить кофе: — Вы бы мне раньше налили, теперь я уже не успею — и уходит к себе в комнату. Я — ей: — Аля, но зачем же ты тогда мыла посуду? — Когда я не мо*ю, Вы тоже недовольны. — Но я еще менее довольна, когда ты уходишь без еды. Кроме того, сейчас только 8 ч<асов> 10 мин<ут>, ты же всегда уходишь в 8 ч<асов>30 мин<ут>. — А сегодня суббота. — При чем тут суббота? — (Захлопывает дверь. Я посылаю Мура открыть.) Она: — А, Вы еще не кончили? А я думала — давно. После чего, минут через десять, уходит, вместо прощания хлопнув дверью.

Вот мой ответ на голубоглазую девочку и «богиню». Да, в молочную не пошла я, п<отому> ч<то> у меня с вечера был компресс, с ватой, с клеенкой (два месяца — нарывы. А сейчас два сразу — не подмышка, а сплошная болячка, а прививки делать нельзя из-за сердца, ненадежного) — так во*т, из-за компресса пойти не могла, попросила ее. И все это — со зла, ибо знаете как я забочусь о ее здоровье и что мне этот ее уход натощак — нож в сердце. Эта сценка — весь тон наших с ней отношений, возникает по всякому поводу. С ней жить я уже больше не могу. И не буду. Если уйдет с этого места, на к<отор>ое я ее не посылала, от к<оторо>го всячески отговаривала, ибо 6 мес<яцев> уже карандаша в руки не берет, а училась 6 лет, — не говоря уж о том, что это было — убить в корне мою работу, обречь меня делать по дому — всё, целый день — всё, без смены и замены: и Мур, и рынок, и варка, и стирка, и посуда, и штопка, — всё, всё — итак, если уйдет с этого места — пусть ищет другое, я ее больше не выношу. Пусть хлопает дверью — другим, дерзит — другим, остроумничает — с другими. Но, конечно, все это только дома, с другими она мила, предупредительна, скромна, все очарованы, и только один голос: — «Какой у нее шарм!» Т. е. именно то, чего у меня никогда не было: у меня было одно: да — да, нет — нет, остальное есть от лукавого. Но людям нужна — видимость, а видимость, во всех смыслах, у нее очень приятная. Внутренности же я ее не знаю. Думаю, что в глубине она добра, а на самой глубине — равнодушна. Когда-то она любила меня, теперь она никого и ничего не любит, отношение — вкусовое: «нравится», «не нравится», «интересно» — «скучно», «приятно» — «не приятно», потому она и ладит со всеми (кроме меня!), п<отому> ч<то> людям тоже — «нравится» — «не нравится», т. е. в конце концов все равно. Этим она совершенно не в С<ергея> Я<ковлевича>, к<отор>ый, при всей своей обходительности, очень страстный человек, идейно– страстный, что* доказывает его жизнь. Моего в ней ничего, кроме словесной одаренности, но что* вся одаренность — без страсти и воли. «Talents de bonne compagnie»… [670] Может быть, если встретит сильного и во всем себе обратного человека и сделается человеком, но — между нами — такая человечность через брак или любовь, — через другого — и непременно — его — для меня не в цене. Согласны ли Вы со мной? Ведь иначе выходит, что та*к, какая-то половинка, летейская тень, жаждущая воплощения… А Сельма Лагерлёф никогда не вышедшая замуж? А — Вы? А я, пяти, пятнадцати лет? Брак и любовь личность скорее разрушают, это испытание. Так думали и Гёте и Толстой. А ранний брак (как у меня) вообще катастрофа, удар на всю жизнь [671] . Я в такое лечение не верю. Не человеком станет — через любовь, а растворится в любви, в человеке, т. е. личность окончательно исчезнет в роде и в поле. Это — обычный путь, и м<ожет> б<ыть> ей он и сужден. Тогда еще лишний раз — не моя дочь.

— О другом. Тоже ищем квартиру, и тоже понравился дом с садом, и тоже не достался (перебили другие, с деньгами), и уже мысленно взгромоздились на 6-й этаж, но зато с двумя балконами и центр<альным> отоплением, значит — чистый воздух и тепло. Переезжаем к 15-му июля, уже заплатили часть терма. Цена в год (три комнаты, коридор, кухня, ванна, отопление) — 4.500 фр<анков>, это самое дешевое что мы здесь нашли, но подъемника нет, с подъемником бы — на тысячу больше. Мне — ничего, но жалею С<ергея> Я<ковлевича>, (к<отор>ый, как из этого видите, еще здесь, и, надеюсь — надолго. Я с ужасом думаю о его отъезде: 5/18-го мая было двадцатитрехлетие нашей первой встречи — в Коктебеле, у Макса [672] , а это уже — расставание на всю жизнь!).

Мурино учение идет отлично [673] . Он не только изумительно одарен, но так же трудоспособен и даже трудо-страстен, сам, с утра, чуть свет, повторяет свои уроки, его никогда не надо заставлять, скорее — отрывать. Кстати, уроки иногда готовит в лесу, забираем с собой всё и сидим на полянке. Лес от нас — 20 мин<ут>, но сто*ит проделать скучную дорогу, чтобы побыть в тишине и зелени. Это у всех моих знакомых зовется «моим безумием», а — по мне — чего естественней? Чем сидеть в комнате и слушать автомобильные гудки. Меня все судят (большинство — за спиной, шипят), а что* я такого «безумного» делаю? Разве не безумие до 15-го июля Мура держать в комнате — то школьной, то квартирной? Разве не безумие (бы) отпускать его одного на улицу, под автомобили, в драку с мальчишками, и т. д. — как делают все со своими «Мурами»? Я, честное слово, других считаю безумными, а вернее — бессовестными.