Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
42-34. Н.А. Гайдукевич
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
24-го июня 1934 г.
— Наташа, — (не обращаюсь, а говорю себе вслух, проверяя звук).
Помните ту Наташу из «Записок Ковякина» Леонова? [721] (Барнаул, ребенок, смерть.) Правда — какой обаятельный образ, и чудная любовь, и чудные стихи? («Не ждал Наташи я от Вас — А ждал скорее Гришки…») Пишу Вам вслепую и ставлю (как на лошадь) — на чудо.
721
«Записки Ковякина» («Записи некоторых эпизодов, сделанные в городе Гогулеве Андреем Петровичем Ковякиным») Леонова Леонида Максимовича (1899–1994). Впервые опубликованы в журнале «Русский современник» (Л.-.М., 1924. № 1, 2. Отдельной книгой записки вышли в 1925 г. (М.; Л.: Госиздат). Цветаева, вероятнее всего, читала их в журнале. О втором номере «Русского современника» упоминает она в письме к О.Е. Колбасиной-Черновой от 8 января 1925 г. (Письма 1923–1927. С. 116–120). Кроме того, в третьем номере журнала были опубликованы ее стихотворения «Занавес» и «Сахара». Помните ту Наташу… — Речь идет о возлюбленной героя «Записок» Наташе Суроповой, которую увез к себе в город заезжий адвокат из Барнаула. Несчастный А.П. Ковякин писал ей стихи в Барнаул. «Не ждал Наташи я от вас…» — из стихотворения, написанного по поводу рождения у Н.П. Суроповой дочери («На рождение девочки Наташи»). (Русский современник. № 1.С. 119–120).
Во*т та жизнь и та Катя, которыми бы я хотела жить и быть [722] .
Моя внешность. (Это слово беру почти в кавычки.) Я ею распоряжаюсь вольно — как Шекспир материнством Леди Макбет. Когда ему нужна клятва — он заставляет ее клясться всеми ее детьми, когда ему нужно ее одиночество — он клянется ее бездетностью [723] . Всё (во мне) дело контекста (окружения, в котором). Для Надиной красоты мне нужна моя некрасота, не — литературно нужна (литературно мне ничего не нужно!) а для того, чтобы та*к любить Надю, а верней: потому что та*к люблю Надю (красавицу) и чувствую себя некрасивой — для пущей безнадежности! [724] Если бы у меня был миллион и мне бы понравился Кати-Катерины «дом» — я бы сразу осознала себя нищим, т. е. любовь к вещи для меня = невозможность ее получить. Понимаете ли Вы меня? И несмотря на все доводы здравого смысла (который во мне есть), несмотря на все выигрышные данные, я в жизни — слепо и упорно — вела дело та*к, что неизменно — проигрывала, т е. вещи (души* человека) не получала — потому что слишком любила — или явно — любовалась!
722
«Катя-Катерина…» — вариант популярных в конце XIX — начале XX в. частушек-дразнилок.
723
В конце первого акта трагедии Шекспира «Макбет», в сцене подготовки убийства короля Дункана, Макбет обращается к леди Макбет с возгласом: «Рожай мне только сыновей. Твой дух / Так создан, чтобы жизнь давать мужчинам!» В следующем акте, раскаиваясь в содеянном, он произносит: «А мне никто наследовать не будет. Бесплоден скипетр мой…» (Шекспир В. Трагедии. Л.: Худож. литература, 1983. Пер. Б. Пастернака. С. 204, 219).
724
Надя Иловайская (1882–1905) — дочь Д.И. Иловайского от второго брака с А.А. Коврайской (1842-1929). Ей и ее младшему брату Сереже (1885–1905), умершим в юности от туберкулеза, Цветаева посвятила многие страницы в очерке «Дом у Старого Пимена».
А м<ожет> б<ыть> выигрывает. Наташа, тот кто хочет одного: выиграть — во что бы то ни стало и какими угодно средствами вещь — получить. Я же не только «какими угодно», но ни одного средства не допускала, сразу — от брезгливости — опускала руки: — «я в эту игру не играю». Если я когда-нибудь хотела, чтобы меня любили — я хотела 1) чтобы меня любили: без средств 2) чтобы это случилось само, т. е. не могло не случиться. Всё остальное предоставляла другим, которые и брали.
А м<ожет> б<ыть>, Наташа, я никогда не хотела чтобы меня любили (когда это начиналось, это мне мешало, меня — связывало, нельзя чтобы двое любили, лучше — я ((потому что я — лучше (люблю.)) Я хотела одного: — любить, и в этом, кажется, преуспела, ибо любила отродясь. (Сейчас перерыв — долгий, десять лет [725] , кажется, если не считать моей последней жесточайшей любви: савойской собаки Подсэма (по-чешски «подьсэм» — поди сюда, так я с Чехии зову всех собак). И, озарение: взаимную любовь я переносила только с собакой.)
725
Цветаева имеет в виду свой роман с Константином Болеславовичем Родзевичем (1895–1988), героем ее «Поэмы Конца» и «Поэмы Горы». Тогда, в 1923 г., она пережила одно из самых глубоких своих чувств. «С Р<одзевича> — никого не любила. Его вижу часто, он мне предан, обожает Мура, ничего не чувствую» (Из наброска письма к Б.Л. Пастернаку от 18 марта 1931 г. — Письма 1928–1932. С. 456). См. также: Марина Цветаева. Письма к Константину Родзевичу Подгот. Е.Б. Коркиной. — Ульяновский Дом печати, 2001.
И возвращаясь возьмем в кавычки! — к «внешности»: в некрасивости меня с младенчества убедила мать, не гадкого утенка, а целого хорошего медведя, приняв за некрасивую девочку, писаного красавца Андрюшу, сына писаной красавицы первой жены, сравнивая с медведем — мной, ибо медведем была лет до 15-ти, и «красивой» она меня уже не застала. Кроме того, одно время носила очки и без очков чувствовала себя голой, и (от гордости!!) постоянно брилась. Словом, я всю жизнь бессознательно старалась сделать себя и внешне и внутренне хуже, чем я есть, обратно всему Парижу от 1 г<ода> до 100 л<ет> (Мистэнгетг [726] ) а м<ожет> б<ыть> и обратно всему женскому миру.
726
Мистенгетт артистический псевдоним Жанн-Мари Буржуа (1875–1956), певицы и танцовщицы, «звезды» парижского мюзик-холла. Мистенгетт была признана «в этом веке самым подлинным выражением души Парижа» (Enciclopedia della spettakolo. Vol. 7 / Roma, [1958]. С. 651. Цит. по: Минувшее. Ист. альм. 23. СПб.: Atheneum; Феникс, 1998. С. 555).
Вячеслав Иванов обо мне говорил «красавица», но потому что любил античный и германский мир и узнавал их во мне [727] . В Революцию обо мне говорили: «Диана [728] с маленьким ребенком за*-руку» и в ту же Революцию, возглас на вокзале: — «Монах ребенка украл!» — и в ту же Революцию, девчонка на улице, громко: — «Мне жалко эту маму: она страшная». — Видите?
Нравилась я («собой») только женщинам и поэтам, и здесь исключений не было [729] .
727
Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949) — поэт, теоретик символизма. Встречи с Вяч. И. Ивановым и беседы с ним Цветаева описала в записных книжках (см.: НЗК-2. С. 147–150, 165–173 и др.). …обо мне говорил… — Во время одной из бесед Цветаевой с Вячеславом Ивановым, содержание которой Цветаевой удалось сохранить в записной книжке, он сказал, предлагая ей писать прозу: «Вам надо писать Роман, настоящий большой роман. У Вас есть наблюдательность и любовь, и Вы очень умны…» (НЗК-2. С. 170). На что Цветаева чуть позже заметила: «Эх, Вячеслав Иванович, Вы немножко забыли, что я не только дочь проф<ессора> Цветаева, сильная к истории, филологии и труду (всё это есть!), не только острый ум, не только дарование, к<отор>ое надо осуществить в большом — в наибо*льшем — но еще женщина, к<отор>ой каждый встречный может выбить перо из рук, дух из ребер!» (Там же. С. 173). См. также письма к Вяч. И. Иванову в кн.: Письма 1905-1923 (май 1920 г.)
728
Диана (римск. миф.) — богиня растительности, родовспомогательница, покровительница охоты и женского целомудрия.
729
Ср.: «Я им <мужчинам> не нравлюсь, у них нюх. Я не нравлюсь полу» (Из письма Б.Л. Пастернаку от 10 июля 1926 г. (Письма 1924-1927).
А сейчас о «некрасивости» своей пишу, п<отому> ч<то> за жизнь убедилась, что любят — красивых, а меня по-настоящему: по-простому — безумному никто за всю жизнь не любил. Значит: красивой не была: была некрасивой.
Объективно: у меня (до 24 лет) были строгие черты и детские краски (золотые волосы, розовый румянец, деревенски — (а ведь это тоже — детски!) — зеленые глаза.) Теперь — да давно уже! — красок нет: ровная и явная желтизна, а губы — чуть– окрашенные — а лицо из строгого стало суровым. Женщины qui me veulent du bien [730] , т. е. просто — каждая, — силой хотят меня выкрасить. Я же, смущенно и упорно: — Претит всей мне. Не могу. Закрашивать седину — то же, что закрашивать рану [731] . Я — такова. «Нравиться» я не хочу: и тогда, чистым золотом волос, не хотела, не то, что сейчас — парикмахерским:
730
Желающие мне добра (фр.).
731
Ср. со стихотворением без названия: «Золото моих волос / Тихо переходит в седость. / Не жалейте! Всё сбылось, / Всё в груди слилось и спелось…» (1922). (СС– 2. С. 149–150).
(Страшная дура была: когда замечала, что начинаю «нравиться», сразу того возводила, т. е. низводила в дураки и — презирала. А м<ожет> б<ыть> и не такая дура, ибо «нравиться» — быть разложенной на составные части, анатомия, здесь же вивисекция. «Нравится, как женщина» или «не нравится, как женщина» — что* это значит? Ведь отсюда до: «нравятся брови, но не нравится подбородок» — рукой подать. Разве я — брови и подбородок??
Я никогда не была настоящей женщиной, и никогда не была настоящим ребенком (всего менее «настоящей девушкой», которой — просто — никогда не была) и никогда не буду ни настоящей пожилой, ни старой — и физически не буду, ибо у меня неукротимая (своя!) молодость тела, движений, всех жил и мышц) — и всё это потому что была настоящим человеком, а м<ожет> б<ыть> и нечеловеком, бо-ольшим чудом! (Чудо — чудище — увеличительное.)
— Устали от моих скобок?? —
А это письмо может упасть в Вашу большую беду (сестра) [732] . Тогда простите. Вижу Вас мысленно при ней: я росла среди туберкулезных, т.е. смертей — и знаю [733] . И голос их знаю — последний. И страшную остроту взгляда: точно ножом. И подобие улыбки, страшно робкое. И запахи их комнат. И порядок на их стеклянных санаторских столиках: пилюли, шприцы, пузырьки, точно игрушки: бирюльки. Тогда — пахло эфиром. Мать умирала (†5-го июля 1906 г.) — пахло эфиром и жасмином, который лез в окно, как человек — или нечеловек. Эфиром, жасмином и свежим сосновым тёсом — матери, для умирания, пристроили комнату: бо-ольшую, темноватую из-за жасмина, которого не догадались (а м<ожет> б<ыть> и лучше!) подстричь. Ехали из Ялты в Москву, но до Москвы не доехали, слезли на станции «Ока», в 138 верстах от Москвы — это и есть Таруса, т. е. с «Оки» еще 17 верст на лошадях.
732
Младшая сестра Наталии Гайдукевич, Маруся (1899 или 1900 — 1935), заболела туберкулезом.
733
От туберкулеза умерла мать Цветаевой. См. также коммент. 4 наст. письма.
А когда мать умерла, и ее проносили в Церковь Воскресенья (с нашей одинокой дачи — в Тарусу) — высоким берегом Оки, весь встречный пароход снял шапки точно отдал салют: пароход — кораблю: царю. Помню, что я тогда была этим жестом — счастлива. 5-го нынешнего русского июля будет
1934
—
1906
____
" " 28 — двадцать восемь лет.
О себе (если это есть «себе»!) Дали 500 фр<анков> авансу, т. е. половину терма за никуда негодную и опасную для жизни квартиру. Целый месяц старались получить обратно: ничего не получили. 500 фр<анков> — почти весь мой гонорар за Белого. Полная нищета. Нужно платить за Мура 100 фр<анков> в школу. Нужно — 15-го — платить 750 фр<анков> за терм новой (другой) кв<артиры>, уже снятой. Надежд — никаких. Посл<едние> Нов<ости> не дали мне ни франку аванса, хотя знают, что я-то — отработаю. Что* делать — неизвестно. «Совр<еменные> Записки» — пу*сты, журнальчик «Встречи» кончается. Появился в «Числах» мой «Лесной Царь» (проза) но — даром. Вот я и ухожу в — двадцать восемь лет назад, в тот жасмин, зарываюсь в него с головой. Пять лет не было лета — и опять не будет. Мне — что* (должно быть не заслужила, — заслужила, чтобы не было!) но Мур — ревностным учением, недвусмысленной красотой и всем своим девятилетием — заслужил: он непременно хочет увидеть живую корову — и это вопиет к небу!