Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
А КОНЬ (голос коня) — его богатырство, зовущее и ржущее, пытающееся разрушить чары, и — как всегда — тщетно, ибо одолела — она:
Турий след у ворот [29] —т. е. еще один тур — и дур.
Эту вещь из всех моих (Молодца тогда еще не было) больше всего любили в России, ее понимали, т. е. от нее обмирали — все, каждый полуграмотный курсант.
Но этого Вам — не дано.
29
Из поэмы «Переулочки».
Но — я должна бы это знать раньше.
Ваше увлечение Поплавским, сплошным плагиатом и подделкой. Ваше всерьез принимание Адамовича, которого просто нет (есть только в Последних Новостях) [30] .
Вы настоящего от подделки не отличаете, верней — подделки от настоящего, оттого и настоящего от подделки. У Вас нет чутья на жизнь, живое, рожденное. Нет чутья на самое простое Вы всё ищете — как это сделано. А ларчик просто открывался — рождением.
30
Ваше увлечение Поплавским, сплошным плагиатом и подделкой. Ваше всерьез принимание Адамовича, которого просто нет (есть только в Последних Новостях). — Характерно, что, сравнивая двух «классиков», двух литературных мэтров русского Парижа, В. Ходасевича и Г. Адамовича, Иваск отдавал предпочтение последнему: «Победил Адамович. Ходасевич выпестовал только одного поэта Владимира Смоленского, а Адамович — многих» (Иваск Ю. Гражданские войны в литературе. Русская мысль. Париж. 1978. 7 сент.). Г.В. Адамович вел отдел критики в газете «Последние новости».
И еще — какое мелкое, почти комическое деление на «Москву» и «Петербург». Если это было топографически-естественно в 1916 г. [31] , — то до чего смешно — теперь! когда и Москвы-то нет, и Петербурга-то нет и вода — не вода, и земля — не земля.
Так еще делят Адамовичи, у к<отор>ых за душой, кроме Петербурга, никогда ничего и не было: салонного Петербурга, без Петра!
31
См. «Нездешний вечер», где описано, как в 1916 г. читали стихи «весь Петербург и одна Москва» в лице Цветаевой (СС- 4).
Да, я в 1916 г. первая так сказала Москву. (И пока что последняя, кажется.) И этим счастлива и горда, ибо это была Москва — последнего часа и раза. На прощанье. «Там Иверское сердце — Червонное, горит» [32] . И будет гореть — вечно. Эти стихи были — пророческие. Перечтите их и не забудьте даты.
Но писала это не «москвичка», а бессмертный дух, который дышит где хочет, рождаясь в Москве или Петербурге — дышит где хочет [33] .
32
Из стихотворения Цветаевой «Москва! — Какой огромный…» (из цикла «Стихи о Москве», 1916). (СС-1).
33
…Бессмертный дух, который дышит, где хочет… — Ср. евангельское: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин. 3, 8).
Поэт есть бессмертный дух.
А «Москва», как темперамент — тоже мелко, не та мера. И, главное, сейчас, плачевно-провинциально: новинка с опозданием на 20 лет: на целое поколение.
Этой статьей, в доброй ее половине, Вы попадаете в «сердце» Монпарнаса [34] — и соседство России не уберегло!
Жаль!
Со Штейгером я не общаюсь, всё, что в нем есть человеческого, уходит в его короткие стихи, на остальное не хватает: сразу — донышко блестит [35] . Хватит, м<ожет> б<ыть>, на чисто-литературную переписку — о москвичах и петербуржцах. Но на это я своего рабочего времени не отдаю. Всё, если нужна — вся, ничего, если нужны буквы: мне мои буквы — самой нужны: я ведь так трудно живу.
34
Имеются в виду монпарнасские кафе, места постоянных встреч поэтов и писателей. Вблизи Монпарнаса (79, Rue Denfert-Rochereau) находилось помещение Союза молодых писателей и поэтов. «Блистательный Монпарнас» — встречи молодых писателей и поэтов на Монпарнасе <…> по традиции, в течение всех довоенных лет после всяких литературных собраний Союза участники их шли на Монпарнас — делиться впечатлениями и договаривать недоговоренное. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека. Париж; Нью-Йорк, 1987. С. 171.) Живописно описала монпарнасские кафе поэтов в своих воспоминаниях З.А. Шаховская см. в ее кн.: «Отражения» (Париж: YMCA-Press, 1975. С. 41–43).
35
…донышко блестит. — См. стихотворение «Страна» («С фонарем обшарьте…»): «Выпита как с блюдца, — / Донышко блестит» (СС-2. С. 290–291).
И, сразу вспомнила: зола, и Ваше: из-под этой, из этой золы…
Насколько Вы одарённее (и душевно, и словесно) в письмах. (Я это же, этим летом, писала Штейгеру.) Так в чем же дело? Бумага — та, рука — та, Вы — тот…
М<ожет> б<ыть>, оттого, что — «литература»? (Точно это — есть!)
Ну, не сердитесь. Выбора не было, и Вы правды — заслуживаете. А если мне суждено этим письмом Вас потерять то предпочитаю потерять Вас так, чем сохранить — иначе [36] . Ну, еще один — не вынес!
36
…если мне суждено этим письмом Вас потерять… — Нет, отношения Цветаевой и Иваска на этом не оборвались. Было еще одно письмо от 27 февраля 1939 г., и была встреча. 19 декабря 1938 г., вспоминает Иваск, они виделись у Цветаевой в парижском отеле «Innova» и вели разговоры об ее отношении к Н.В. Плевицкой, истории создания стихотворения «Отрок», посвященного Э.Л. Миндлину, об Алле Головиной и др. Кроме того, Иваску Цветаева хотела передать свой рукописный архив, но он отказался из-за боязни оккупации Эстонии Красной армией (Иваск Ю. По материалам парижского дневника 1938 г. // Годы эмиграции. С. 296–300).
Всего доброго — от всей души.
МЦ.
Когда говоришь о громкости, нужно говорить и о тихости: у меня есть стихи тишайшие, каких нет ни у кого.
Меня вести можно только на контрасте, т. е. на всеприсутствии: наличности всего. Либо брать — часть. Но не говорить, что эта часть — всё. Я — много поэтов, а как это во мне спелось — это уже моя тайна.
Впервые — Русский литературный архив. С. 230–231 (с купюрами). СС-7. С. 406–408 (полностью). Печ. по СС-7.
9-37. Андре Жиду
<Январь 1937 г.>
Господин Андре Жид,
Пишет Вам русский поэт, переводы которого находятся у Вас в руках. Я работала над ними шесть месяцев — две тетради черновиков в 200 стр<аниц> каждая — и у некоторых стихотворений по 14 вариантов. Время тут ни при чем — хотя все же нет, чуть причем, быть может для читателя, но я Вам говорю, как собрат, ибо время это работа, которую в дело вкладываешь.
Чего я хотела больше всего, это возможно ближе следовать Пушкину, но не рабски, что неминуемо заставило бы меня остаться позади, за текстом и за поэтом. И каждый раз, как я желала поработить себя, стихи от этого теряли. Вот один пример, среди многих [37] ,
написанные стихи:
…Pour ton pays aux belles fables Pour les lauriers de ta patrie Tu delaissais ce sol fatal Tu t’en allais m’otant la vie {8} ,37
В письме Цветаева приводит фрагменты своих переводов из стихотворений А.С. Пушкина «Для берегов отчизны дальной…» и «К морю». Первая строфа первого из указанных переводов представляет собой вариант перевода. В окончательной редакции у Цветаевой: «Pour ton pays aux belles fables / Tu reprenais la vaste mer. / Peine indicible, inenarrable, / J’ai tant pleure, j’ai tant souffert!»
4-я строфа:
Tu me disais: — Domain, mon ange, La-bas, au bout de l’horizon, Sous l’oranger charge d’oranges Nos coeurs et levres se joindront{9},Дословный перевод: Tu me disais: A l’heure de notre rencontre — Sous un ciel etenellement bleu — A l’ombre des olives — les baisers de l’amour — Nous reunirons, mon amie, a nouveau{10}.
Итак, во французской прозе:
A l’ombre des olives nous unirons, mon amie, nos baisers a nouveau {11} .
Во-первых, по-русски, как и по-французски, соединяют уста в лобзаньи, а не лобзанье, которое есть соединение уст.
Значит Пушкин, стесненный стихосложением, позволяет себе здесь «поэтическую вольность», которую я, переводчик, имею полное право не позволять себе, и даже не имею никакого права себе позволить.
Во-вторых, Пушкин говорит об оливковом дереве, что для северного человека означает Грецию и Италию. Но я, пишущая на французском языке, для французов, должна считаться с Францией, для которой оливковое дерево, это Прованс (и даже Мирей) [38] . Что же я хочу? Дать образ Юга дальнего, юга иностранного. Поэтому я скажу апельсиновое дерево и апельсин.
38
Прованс — область на юго-востоке Франции. Мирей (Mireio) — поэма провансальского поэта Фредерика Мистраля (1830–1914), написанная на фольклорном материале и впервые показавшая возможность провансальского литературного языка.