Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Вариант:
Tu me disais: sur une rive
D’azur, au bout de l’horizon
Sous l’olivier charge d’olives
Nos coeurs et levres se joindront {12} .
Но: оливковое дерево наводит на мысль об ином союзе, чем союз любви: о дружественном союзе, или о союзе Бога с человеком… вплоть до S<oviet> d<es> N<ationalites> [39] , а никак не о союзе любви (или любовном единении).
Второе: плод оливкового дерева мал и тверд, тогда как апельсин всегда неповторим и создает гораздо лучше видение ностальгии (по-русски тоски) любовной.
39
Совет Национальностей. — Речь идет об одном из законодательных органов СССР, представлявшем интересы различных республик.
Вы понимаете меня?
И еще одна подробность: апельсиновое или лимонное дерево не существует по-русски в одном слове: это всегда дерево апельсина, дерево лимона.
Таким образом Пушкин не захотел дать южное дерево, или даже Юг в дереве и у него не оставалось выбора, поэтому он взял иностранное слово «оливковое дерево» и переделал его в русское слово «олива». Если бы апельсиновое дерево существовало, он несомненно выбрал бы его.
Итак:
Tu me disais: — Demain, cher ange, La-bas, au bout de l'horizon, Sous l’oranger charge d’oranges Nos coeurs et levres se joindront{13}.Ангел мой родной — этого нет в тексте, нет в этом тексте, но это речь целой эпохи, все, мужского или женского рода, все, пока они любили друг друга были: ангел мой родной, даже среди женщин, даже среди друзей; ангел мой родной! слова бесполые, слова души, наверняка произнесенные женщиной, которую Пушкин провожал, прощаясь с ней навсегда. И еще одна мелкая подробность, которая, быть может, заставит Вас улыбнуться.
Пушкин был некрасив. Он был скорее уродом. Маленького роста, смуглый, со светлыми глазами, негритянскими чертами лица — с обезьяньей живостью (так его и называли студенты, которые его обожали) — так вот, Андре Жид, я хотела, чтобы в последний раз, моими устами, этот негр-обезьяна был назван «ангел мой родной». Через сто лет — в последний раз — ангел мой родной.
Читая другие переводы, я вполне спокойна за ту вольность, которую я себе позволила.
Вот еще один пример моей неволи:
Прощанье с морем, строфа 6:
Que n’ai — je pu pour tes tempetes Quitter ce bord qui m’est prison! De tout mon coeur te faire fete. En proclamant de crete en crete Ma poetique evasion{14}.Дословный перевод: Je n’ai pas reussi a quitter a jamais — Cet ennuyeux, cet immobile rivage — Te feliciter de mes ravissements Et diriger par dessus tes cretes — Ma poetique evasion{15}.
Переложение первое и соблазнительное:
1. Que n’ai-je pu d’un bond d'athlete Quitter ce bord qui m’est prison… {16}Пушкин был атлетом, телом и душой, ходок, пловец и т. д. неутомимый (Слова одного из тех, кто позже положат его в гроб: это были мышцы атлета, а не поэта.) [40]
Он обожал эфеба [41] . Это было бы биографической чертой.
40
Имеется в виду свидетельство А.О. Россета, переносившего тело Пушкина в гроб: «…Мне припоминалось, какого крепкого мускулистого был он сложения, как развивал он свои силы ходьбою» (Вересаев В. Пушкин в жизни. Вып. 4. М., 1927. С. 153). См. также стихотворение Цветаевой «Преодоление» из цикла «Стихи к Пушкину» (СС-2).
41
Эфебы (греч.) — в Афинах и в Спарте свободнорожденные юноши 18–20 лет, проходившие двухлетнюю военную службу.
Во-вторых: прыг и брег. Соблазнительное видение полубога, наконец освободившегося, который покидает берег одним прыжком, Единственный, и оказывается в середине моря и воли. (Вы меня понимаете, ибо видите это.)
Тот Пушкин, сдержанный всей тупостью судьбы, Царя, Севера, Холода — освобождающийся одним прыжком.
И, в-третьих (и это во мне только третье:) звук, созвучье слов: прыг и брег, эта почти-рифма.
Так вот, Андре Жид, я не поддалась соблазну и, скромно, почти банально:
Que n’ai — je pu pour tes tempetes Quitter ce bord qui m’est prison!{17}Ибо 1) атлет перекрывает всё, всю строфу — мы ее кончили, а атлет еще продолжает свой прыжок, мой атлет перекрывает всего поэта в Пушкине, моего Пушкина — всего Пушкина, его, Пушкина, и я не имею на него права. Я должна, мне пришлось — в себе задавить.
Второе: это романтическое стихотворение, самое романтическое, которое я знаю, это — сам Романтизм: Море, Рабство, Наполеон, Байрон, Обожание, а Романтизм не содержит ни слова ни видения атлета. Романтизм, это главным образом и повсюду — буря. Итак — откажемся.
(Это было одним из самых для меня трудных (отказов) в моей жизни поэта, говорю это и я в полном сознании, ибо мне пришлось отказываться за другого.)
Дорогой Жид, письмо стало длинным, и я бы никогда его не написала другому французскому поэту, кроме Вас.
Потому что Вы любите Россию [42] , немного с нами знакомы, и потому что стихи мои уже в Ваших руках, хотя не я Вам их вручила, — и это чистая случайность (которую по-французски предпочитаю писать через Z: hazard {18} ).
Чтобы Вы могли сориентироваться на меня, как личность: десять лет назад я дружила с Верой, большой и веселой Верой, тогда только что вышедшей замуж и совершенно несчастной [43] .
42
Потому что Вы любите Россию… — В предисловии к своей книге «Au retour de l’URSS» («Возвращение из СССР», 1936) Андре Жид писал: «Три года назад я говорил о своей любви, о своем восхищении Советским Союзом. Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв, способный увлечь все человечество. Чтобы быть свидетелем этого обновления, думал я, стоит жить, стоит отдать жизнь, чтобы ему способствовать. В наших сердцах и умах мы решительно связывали со славным будущим СССР будущее самой культуры. Мы много раз это повторяли, нам хотелось бы иметь возможность повторить это и теперь» (цит. по кн.: Жид А. Возвращение из СССР; Фейхтвангер Л. Москва, 1937. М.: Изд-во политической литературы, 1990). После поездки в Москву в 1937 г. А. Жид пересмотрел свое отношение к Советскому Союзу.
43
В.А. Сувчинская. См. письма к ней в кн: Письма 1924–1927 и Письма 1928–1932. По-видимому, она была знакома с А. Жидом.
Я была и остаюсь большим другом Бориса Пастернака, посвятившего мне свою большую поэму 1905 [44] .
Не думаю, чтобы у нас были другие общие друзья.
Я не белая и не красная, не принадлежу ни к какой литературной группе, я живу и работаю одна и для одиноких существ.
Я — последний друг Райнера Мария Рильке, его последняя радость, его последняя Россия (избранная им родина)… и его последнее, самое последнее стихотворение
44
Речь идет о поэме Б. Пастернака «Лейтенант Шмидт» (а не поэме «Девятьсот пятый год»), которая первоначально была посвящена Цветаевой в акростихе, открывающем публикацию первых глав (см.: Души начинают видеть. С. 200–201).