Чтение онлайн

По прізд псковских делегатов был объявлен перерыв для взаимной информаціи. Посл нкоторых колебаній или размышленій Гучков ршил, что он должен поддержать позицію Милюкова, и объя­вил, что если Мих. Ал. присоединится к позиціи большинства, он не вступит в состав правительства.

По Керенскому посл перерыва говорил Гучков, по Шульгину — Керенскій. В изложеніи послдняго Керенскій сказал приблизительно так: В. В., мои убжденія республиканскія. Я против монархіи...[280].

Но я сейчас не хочу, не буду... разршите вам сказать иначе... как русскій русскому, П. Н. Милюков ошибается. Приняв престол, Вы не спасете Россію!.. Наоборот. Я знаю настроеніе масс... Сейчас рзкое недовольство направлено именно против монархіи... именно этот вопрос будет причиной кроваваго разлада. Умоляю Вас, во имя Россіи, принести эту жертву. Если это жертва... Потому что, с другой стороны... я не в прав скрыть здсь, каким опасностям Вы лично подвергаетесь в случа ршенія принять престол... Во всяком случа я не ручаюсь за жизнь В. В."...[281].

Слово предоставлено было Гучкову (предсдательствовал как бы сам Мих. Ал.). Гучков был, по словам Керенскаго, краток и ясен. Французскому послу один из участников совщанія говорил, что Гучков, призывая Вел. Князя к патріотическому мужеству, указывал на необходимость в переживаемый момент выступить ему в качеств національнаго вождя. Если Вел. Кн. отказывается принять императорскую корону, то пусть примет на себя регентство, пока трон вакантен; пусть выступит в роли "покровителя націи", как именовался Кромвель. Вел. Кн. может дать торжественное общаніе передать власть Учр. Собранію по окончаніи войны.

Была очередь Шульгина. Ему кажется, что он говорил "послдним"[282]. Шульгин обратил вниманіе на то, что т, "кто должен быть.. опорой" Вел. Кн. в случа принятія престола, т. е. почти вс члены новаго правительства, "этой опоры... не оказали". "Можно ли опереться на других? Если нт, то у меня не хватает мужества при этих условіях совтовать... принять престол"...

Шульгин не был последним — говорил еще раз Милюков, так как "вопреки соглашенію" за первыми рчами послдовали другія в "полемическом тон". Милюков получил, наперекор "страстному противодйствію Керенскаго", слово для отвта. В нем он указал, что "хотя и правы утверждавшіе, что принятіе власти грозит риском для личной безопасности Вел. Князя и самих министров, но на риск, этот надо идти в интересах родины, ибо только таким образом может быть снята с даннаго состава лиц отвтственность за будущее. К тому же вн Петрограда есть полная возможность собрать военную силу, необходимую для защиты Вел. Князя".

По утвержденію Керенскаго, Мих. Алек. казался уже утомленным и начинал терять терпніе[283]. По окончанію рчей (в представленіи Керенскаго, это было посл рчи Гучкова). Мих. Ал. выразил желаніе переговорить наедин с кн. Львовым и Родзянко, прежде чм принять окончательное ршеніе. По словам Караулова, он мотивировал свое желаніе тм, что ему, "крайне трудно принять ршеніе, раз между членами Думы нт единства"[284]. Родзянко пытался возразить, ссылаясь на общее соглашеніе дйствовать коллективно. Вопрошающій взгляд в сторону Керенскаго, как бы испрашивавшій у него согласія на частные разговоры. Керенскій нашел, что отказать Вел. Кн. в его просьб неудобно. Караулов говорил, что и он настаивал на предоставленіи Мих. Ал. полной "возможности принять свободное ршеніе". Поэтому никто не возражал против "разговора" с двумя лицами... при условіи, что Мих. Ал. "ни с км посторонним разговаривать не будет, даже по телефону"[285]. Своеобразная "свобода ршенія", которая дала впослдствіи повод в кругах, близких Мих. Ал., утверждать, что послдній был "взят мертвой хваткой"!.. Указанныя лица вмст с Вел. Князем вышли в другую комнату.

Какія реальныя возможности открывались перед Михаилом Александровичем? Личныя настроенія и теоретическія выкладки пытавшихся предугадать событія политиков не создавали еще базы для активнаго дйствія. В отрывках воспоминаній, напечатанных в "Совр. Зап.'', Милюков очень опредленно утверждал, что он хотл "рискнуть открытым конфликтом с революціонной демократіей" и разсчитывал тогда на успх, как он потом, нсколько позже, говорил Набокову. Набоков же считал эту возможность "чисто теоретической". "Несомннно, — разсуждает в воспоминаніях Набоков, — для укрпленія Михаила потребовались бы очень ршительныя дйствія, не останавливющіеся перед кровопролитіем, перед арестом Исп. Ком. Совта Р. и С. Д... Через недлю, вроятно, все вошло бы в надлежащія рамки. Но для этой недли надо было располагать реальными силами... Таких сил не было. И сам по себ Михаил был человком, "мало или совсм не подходящим к той трудной, отвтственной и опасной роли, которую ему предстояло бы сыграть". "Вся совокупность условій была такова, что принятіе престола было невозможно", - заключает мемуарист. Не мог же Милюков, готовившійся "на собственный страх и риск" к "ршительной" игр, не учитывать всей той обстановки, которую рисует Набоков?[286]. Алданов, опросившій "всх, кого только мог" о совщаніи в кв. кн. Путятиной, говорившій и с Милюковым, сообщает, что Милюков "совтовал Великому Князю в эту же ночь оставить Петербург с его революціонным гарнизоном и, не теряя ни минуты, выхать в Москву, гд еще была военная сила". "Три энергичных, популярных, на все готовых человка — на престол, во глав арміи, во глав правительства — могли бы предотвратить развал страны". Великій князь Михаил лично был человк отважный, как свидтельствуют вс военные, видвшіе его в боевой обстановк[287]. Во глав арміи стоял в. кн. Ник. Ник., человк достаточно энергичный и не помышлявшій в эти дни о капитуляціи — он мог, к тому же, опереться на сочувствіе всего высшаго команднаго состава, который видл в отказ от престола Мих. Ал. большую трагедію для фронта. Во глав правительства должен был неминуемо в таком случа встать Милюков, ибо, как говорит он в качеств историка, "об стороны (на совщаніи) заявили, что в случа ршенія, несогласнаго с их мнніем, он не будут оказывать препятствія и поддержат правительство, хотя участвовать в нем не будут". Вакансія премьера освобождалась.

Надо предполагать, что, длая предложеніе о перезд в Москву, Милюков не считал, очевидно, столь уже безоговорочным, как передает Набоков с его слов, что "в первые дни переворота гарнизон был в руках Гос. Думы". Не был он и всецло в руках Совта. Не было и того настроенія гражданской войны, в атмосфер которой могла родиться мерещившаяся Родзянко и др. опасность убійства Мих. Ал. Не думаю, чтобы и в квартир кн. Путятиной, охраняемой нсколькими десятками преображенцев, чувствовался тот почти паническій страх, о котором разсказывает Шульгин: "Керенскій, — передает трепещущій Терещенко, — боится, чтобы не убили Великаго Князя: вот-вот какія-то бродящія кругом "банды" могут ворваться". Эти опасенія в большей степени зависли от настроенія молодого министра финансов революціоннаго правительства, бывшаго до революціи чуть ли не кандидатом на цареубійство, который, в изображеніи Шульгина, очень тяжело и непосредственно переживал сцену, разыгравшуюся на Милліонной: "Я больше не могу... что длать, что длать!..." "Маленькая анекдотичная подробность", переданная Гучковым, как будто говорит скоре за то, что Керенскій боялся появленія "банд" другого типа. Когда Гучков попробовал по телефону переговорить с женой и сообщить ей о своем прізд, Керенскій пожелал знать, с км будет говорить Гучков... У Керенскаго "было подозрніе, что я хочу вызвать какую-либо военную часть, которая силою заставила бы Михаила остаться на престол"[288].

В Москв, не пережившей "пороховых дней", вншне, как будто, было спокойне. Но это спокойствіе отнюдь не означало, что московскія настроенія благопріятствовали осуществленію милюковской концепціи. Напомним, что приблизительно как раз в часы, когда шло совщаніе в кв. Путятиной, в Москв обсуждали вопрос о монархіи до Учр. Собр. и основное намтившееся теченіе Третьяков, представитель торгово-промышленнаго класса, а не будущей "револоціонной демократіи", по газетному отчету выразил словами: "Не может быть рчи, чтобы посл Романова Николая вступил на престол Романов Михаил". Это было, может быть, скоро преходящее "опьянніе революціей", вскружившее даже наиболе "трезвые умы" в сред буржуазіи. С ним нельзя было не считаться, — оно распространилось на всю Россію: кн. Волконскій вспоминает, напримр, как в провинціальном Борисоглбск "люди встрчались, обнимались, поздравляли", когда в связи с отреченіем пришло сообщеніе, что "старый порядок кончился". В такой общественной атмосфер монархическая традиція не могла быть "объединяющей и собирающей силой". В Москв "опьянніе революціей" было, пожалуй, сильне, чм в Петроград, гд, как рассказывал Караулов в Кисловодск 16 марта, в "первые дни не знали, кто возьмет верх" и "боязнь контр-революціи у всх была большая". В Москв боязни "контр-революціи" не было, и каким-то недоразумніем надо считать утвержденіе (историка или мемуариста — не знаю), что здсь "еще была военная сила", на которую мог разсчитывать "отчаянной смлости план", предложенный Милюковым в. кн. Михаилу. "Московскій гарнизон" еще 1 марта без всяких осложненій перешел всецло на сторону революціи. И сила сопротивленія возможной "контр-революціи" в Москв представлялась гораздо значительне, нежели в Петербург. Это отчетливо видно из психологіи "крайне лвых", т. е. большевицких групп; лишь крайне плохой освдомленностью даже в общественных кругах можно объяснить отмтку Гиппіус 3-го, о Москв, гд "никакого Совта Р. Д. не существует".

Отдльные факты, взятые сами по себ, почти всегда противорчивы и ими одними нельзя иллюстрировать положеніе. Но сопоставленіе все-таки выясняет общую конъюнктуру. Вот резолюція, принятая в первые дни революціи в Петербург на митинг рабочих и солдат в Самсоніевском братств (Выборгская сторона) — она требует, чтобы Совт "немедленно" устранил Временное Правительство и этим правительством объявил бы себя. Из 1000 человк только 3 высказались против. Совсм другое настроеніе на завод "Галерный Остров". Отношеніе к большевикам было таково, что "даже не давали выступать", — вспоминает рабочій Наратов,— "о передач власти совтам' не хотли... слушать". Аналогичная картина и в революціонном гарнизон. Опасность "гнва революціоннаго народа", который может обрушиться на агитаторов из большевицкаго лагеря, была столь "реальна", что даже представители ЦК, носившіе высокое званіе членов Исп. Комит. Совта Р. Д., вынуждены были, как утверждает Шляпников, — "временно" воздержаться ходить в т казармы, гд господствовали "ура-патріоты", и создавать опору путем "индивидуальной обработки". Шляпников вспоминает, как ему — "большевику" в одной из зал Таврическаго дворца солдаты, распропагандированные "оборонцами", "не давали говорить". Так было в отношеніи той партіи, которая — "единственная" среди партійных организацій — принимала непосредственное участіе в боевых дйствіях на улицах столицы! Мы говорили уже, что этот большевицкій дятель и историк революціи признает, что у "Временнаго Правительства тогда оружія было куда больше, чм у нас", — "соотношеніе сил не позволяло" большевикам ставить вопрос в плоскость "борьбы с оружіем в руках". В протокол Исп. Ком. (9 марта) можно найти отмтку, что в Царском Сел "войска стоят за конституціонную монархію"... Припомним, что в Москв позиція "крайних" была, пожалуй, боле выигрышна — они открыто пытались на первых порах требовать созданія временнаго революціоннаго правительства.

Надежды на Москву были эфемерны. Реальной опорой мог быть только фронт, плохо еще освдомленный о происшедшем, не захваченный настроеніем уличной революціонной стихіи. Едва ли новому императору трудно было бы в петербургской обстановк выхать из столицы — "революціонныя рогатки" не так уже были непроницаемы. Всякое активное дйствіе, естественно, несет в себ долю риска, ибо случай играет здсь подчас слишком большую роль. A priori на фронт можно было найти опору. Дло, конечно, не в тх патріотических буфонадах которыя имли мсто и к которым надлежит отнести и телеграмму Рузскому ген. ад. Хана-Нахичеванскаго 3 марта: "Прошу вас не отказать повергнуть к стопам Е. В. безграничную преданность гвардейской кавалеріи и готовность умереть за своего обожаемаго монарха". Люди в т дни вообще имли склонность безотвтственно говорить от имени масс. При "нервном" и ''недоврчивом" отношеніи солдат в первые дни к совершившемуся[289], поддержку на фронт можно было найти, тм боле, что Алексев своим авторитетом мог бы подкрпить петербургское начинаніе — он считал, как мы знаем, воцареніе Михаила, хотя бы временное, необходимым[290].

Рискнули ли бы главнокомандующіе на вооруженный конфликт, мы, конечно, не знаем, так как вс их стремленія в страдные дни сводились к стремленію избгнуть междоусобицы, пагубной в их глазах для успха войны... Но совершенно удивительно, что мысль снестись и предварительно переговорить с верховным командованіем не явилась у тх, кто призывал Вел. Князя идти на риск. Алексев тщетно пытался в теченіе всего дня найти этих политиков и добился Гучкова лишь тогда, когда вопрос был разршен. Всякое дйствіе запаздывало и становилось, дйствительно, рискованным в момент, когда на улицах столицы развшивали уже плакаты о двойном отреченіи или раздавались листовки "Извстій", а за кулисами Исп. Ком. принимал уже постановленіе об арест "династіи Романовых"[291]. На квартир кн. Путятиной Вел. Князю предлагались теоретическія выкладки, боле умстныя в воспоминаніях, как, напр., у Набокова[292], но не предлагалось никакого конкретнаго плана дйствія. Вроятно, поэтому Мих. Ал. и проявлял признаки нетерпнія, о чем говорит Керенскій. Для лидера прогрессивнаго блока эта словесная скоре академическая постановка вопроса была естественна и до нкоторой степени соотвтствовала его характеру. Но Гучков? — человк боле практическаго дла, чм теоріи, человк, свыкшійся уже в предшествующіе мсяцы в заговорщической атмосфер подготовки дворцоваго переворота с мыслью о военном pronumentio и нащупывавшiй военныя части для дйствія? Очевидно, вся общественная атмосфера не подходила для дйственных актов против "революціонной демократіи". То, чего хотл теоретически Милюков 3 марта, Гучков, как сам разсказал впослдствіи, пытался в других условіях и с другим персонажем безуспшно осуществить через нсколько мсяцев.