Чтение онлайн

В цитированном выше разговор с Львовым и Гучковым Алексев пытался убдить своих собесдников по прямому проводу в том, что Ник. Ник. не представляет опасности для новаго порядка, и что в будущем у Правительства сохранится возможность "всяких перемн", а пока не надо вносить "коренной ломки в вопросах высшаго управленія арміей". "Характер Вел. Князя таков — говорил Алексев, — что, если он раз сказал: признаю, становлюсь на сторону новаго порядка, то в этом отношеніи он ни на шаг не отступит в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, что для Вр. Прав. он явится желанным начальником и авторитетным в арміи, которая уже знает о его назначеніи, получает приказы и обращенія. В общем он пользуется большим расположеніем и довріем в средних и низших слоях арміи, в него врили... для новаго правительства он будет помощником, а не помхой... Если настроеніе среди членов Правительства таково, что перемна почему либо признается необходимой, то в этом случа лучше выждать прізда Вел. Князя сюда, и здсь переговорить вам лично с ним... Если полнаго единенія, согласія и искренняго подчиненія не будет, то мы получим комбинацію, при которой трудно будет разсчитывать на здоровую работу нашего хрупкаго войскового организма". В дополненіе к разговору по юзу 6-го Алексев на другой день послал Львову и Гучкову еще спеціальную телеграмму. Он отмчал в ней, что "постепенно получаемыя от войск донесенія указывают на принятіе войсками всти о назначеніи верховным Главнокомандующим в. кн. Н. Н. с большим удовольствіем, радостью, врою в успх, во многих частях восторженно"...[306]Алексев указывал и на привтствія от 14 крупнйших городов. "Врую в то, что вы примете в соображеніе все высказанное" — заканчивал Нач. Штаба, усиленно настаивая на сохраненіи в сил назначенія Н. Н. в цлях оберечь армію от "излишних потрясеній". Приведенная аргументація Алексева опровергает слухи, что он не желал видть Н. Н. во глав арміи и добивался сам этого поста — слухи, которые оттняла в своем письм в. кн. Мар. Павл.

Разговор Алексева с представителями Правительства показывает, что вопрос об отставк Н. Н. еще не был ршен, как отмчает и протокол засданія Правительства 5-го марта: "отложить ршеніе вопроса (дло идет о намстничеств па Кавказ) до личных переговоров в Ставк... министра Предсдателя с Великим Князем, о чем послать В. Кн. телеграмму". Но на другой день посл секретных (для общества) переговоров по поводу "деликатнаго" вопроса член правительства Керенскій в Москв публично говорил в засданіи Совта Р. Д.: "Ник. Ник. главнокомандующим не будет". На собраніи солдатских и офицерских делегатов в Кино-театр он заявил еще опредленне: "Я могу заврить вас, что не останусь в теперешнем кабинет, если главнокомандующим будет Ник. Ник".

Вел. Князь прибыл в Ставку, принес присягу Врем. Правительству[307]и формально вступил в отправленіе должности верховнаго главнокомандующаго[308]. Ни кн. Львов, ни Гучков в Ставку не похали, предоставив Алексеву разршить своими средствами "деликатный" вопрос. Правительство должно было в конц концов вынести ршеніе. В 3 часа дня 11-го марта Львов передал Алексеву: "Я только что получил телеграмму от в. кн. Н. Н., что он прибыл в Ставку и вступил в отправленіе должности верховнаго главнокомандующаго... Между тм посл переговоров с вами по этому вопросу Вр. Пр. имло возможность неоднократно обсуждать этот вопрос перед лицом быстро идущих событій и пришло к окончательному выводу о невозможности в. кн. Н. Н. быть верховным главнокомандующим. Получив от него из Ростова телеграмму, что он будет в Ставк одиннадцатаго числа, я послал навстрчу офицера с письмом, с указаніем на невозможность его верховнаго командованія и с выраженіем надежды, что он во имя любви к родин сам сложит с себя это высокое званіе. Очевидно, посланный не успл встртить Вел. Князя на пути, и полученная, благодаря этому, телеграмма В. Кн. о его вступленіи в должность стала, извстна Петрограду и вызвала большое смущеніе. Достигнутое великим трудом успокоеніе умов грозит быть нарушенным[309]. Временное Прав. обязано немедленно объявить населенію, что В. Кн. не состоит верховным главнокомандующим. Прошу помочь нашему общему длу и вас, и Великаго Князя. Ршеніе Вр. Прав. не может быть отмнено по существу, весь вопрос в форм его осуществленія: мы хотли бы, чтобы он сам сложил с себя званіе верховнаго главнокомандующаго, но, к сожалнію, по случайному разъзду нашего посланника с Великим Князем, это не удалось". Алексев отвтил на безпокойство Правительства: "вопрос можно считать благополучно исчерпанным. Ваше письмо получено В. Кн. сегодня утром[310]. Сегодня же посланы дв телеграммы: одна вам, что В. Кн., подчиняясь выраженному пожеланію Вр. Пр., слагает с себя званіе...[311]. Вторая телеграмма военному министру с просьбой уволить В. Кн. в отставку". Н. Н. просил гарантировать ему и его семейству "безпрепятственный прозд в Крым и свободное там проживаніе"... "Слава Богу" — облегченно вздохнул председатель Совта министров...

Никакого волненія появленіе Н. Н. в Ставк не вызвало — в газетах не упомянут был даже самый факт. Офиціальное Пет. Тел. Аг. сообщало 12-го, что Н. Н. "отршен" от должности верховнаго главнокомандующаго. Очевидно, агентство сообщало "из офиціальных источников", что Н. Н. прибыл в Ставку "вслдствіе недоразумнія". Будучи назначен Николаем II, Вел. Кн. " немедленно выхал в Ставку, не успв получить предложеніе Вр. Пр. не вступать в командованіе войсками. Курьер Вр. Пр. разъхался с Н. Н.". Теперь Н. Н. сообщено, что назначеніе его, состоявшееся "одновременно с отреченіем Николая Романова, не дйствительно". Это сообщеніе —утверждала агентская информація —- сдлано Н. Н. "в Ставк(?) военным министром А. И. Гучковым в 3 часа дня 11-го". Не представит затрудненія оцнить правдивость офиціальнаго правительственнаго сообщенія, так изумительно подтасовавшаго дйствительность, а равно искренность той тактики, которая приводила к "отршенію" от должности лица, добровольно сложившаго свои полномочія "во имя блага родины". В стремленіи найти мирный выход из конфликтнаго положенія Правительство жертвовало своим достоинством.

Как ни оцнивать дйствій Правительства, нельзя не признать, что описанная выше тактика в сущности весь одіум за несоотвтствующее духу революціонных дней назначеніе Великаго Князя офиціальным вождем арміи перекладывала на верховное командованіе на фронт, положеніе котораго и без того было исключительно трудно. Выходило так, что верховное командованіе без вдома Врем. Правительства, за кулисами подготовив назначеніе Ник. Ник., пыталось фактически передать армію в руки представителя отрекшейся династіи. Само Правительство, того, быть может, не сознавая, создавало почву для демагогіи. И не приходится удивляться тому, что через нсколько дней в связи с другими сообщеніями, приходившими с фронта (о них скажем дальше) и пріемом в Исп. Ком. депутаціи от баталіона. георгіевских кавалеров, в "Извстіях" появилась замтка: "Ставка — центр контр-революціи". В ней говорилось, что Могилев по сообщенію георгіевских кавалеров, постивших 12-го марта Совт, сдлался "центром контр-рев. заговора": "офицеры-мятежники организуют реакціонныя силы... утверждают, что новый строй... недолговчен, и что скоро на престол будет возстановлен царь Николай... Делегація георг. кав. сообщала в подтвержденіе своих слов много фактов и в частности имена офицеров, явных врагов новаго режима". "Исп. Ком. — утверждала замтка — признал такое положеніе вещей совершенно недопустимым и постановил довести до свднія Врем. Прав. о том, что, по мннію Исп. Ком., необходимо безотлагательно назначить Чрезвыч. Слдственную Комиссію для раскрытія монархическаго заговора и примрнаго наказанія измнников, врагов русскаго народа. Правительство общало принять нужныя мры. Будем надяться, что оно проявит в этом дл надлежащую энергію и будет дйствовать безпощадно по отношенію к шайк черносотенных заговорщиков. Только таким путем возможно предотвратить бурные эксцессы со стороны солдат, глубоко возмущенных наглостью реакціонеров в их безнаказанностью". Заостренность вопроса, сказавшуюся в замтк совтскаго офиціоза, который далеко не всегда выражал правильно формальную позицію Исп. Ком., очевидно, слдует цликом отнести в область тх личных домыслов, которые Стеклов (фактическій редактор "Извстій"), как мы видли, любил в Контактной Комиссіи выдавать за ршенія отвтственнаго органа так называемой "революціонной демократіи". В протокол Исп. Ком. ничего подобнаго нт: по поводу пріема депутаціи георгіевских кавалеров сказано лишь, что "необходимо послать депутатов, которые помогли бы им сорганизоваться и связали бы фронт с Совтом". Разнузданная демагогія Стеклова пошла дальше, и в общем собраніи Совта 14-го он выступил по собственной иниціатив с возмутительными коментаріями будущаго декрета об объявленіи вн закона "генералов-мятежников", дерзающих не подчиняться вол русскаго народа и ведущих открытую контр-революціонную агитацію среди солдат: "всякій офицер, всякій солдат, всякій гражданин", в толкованіи Стеклова, получит "право и обязанность" убить такого реакціоннаго генерала раньше, чм он "святотатственно поднимет свою руку". Впервые за, дни революціи публично раздался голос, призывающій к безнаказанным убійствам, и удивительным образом непосредственно никто не реагировал на эту гнусность: только представители Царскосельскаго гарнизона, как явствует из протокола Исп. Ком. 16-го марта, пожелали "объясниться" по поводу замтки, появившейся в "Извстіях". Общаннаго будто бы "декрета", на чем настаивал Стеклов, Правительство, конечно, не издало, но агитація безотвтственных демагогов, как мы увидим, наложила свой отпечаток на соотвтвующіе правительственные акты.

В обстановк первых недль революціи сообщеніе совтскаго офиціоза о настроеніях в Ставк, посколько рчь шла о высшем командованіи, весьма, мало соотвтствовало дйствительности — демагогам Исп. Ком. просто не нравилось, что на фронт "движеніе солдат хотят направить в русло Врем. Прав.", как выразился в засданіи Исп. Ком. 15-го марта представитель одной из "маршевых рот" на западном фронт, и они спшили форсировать то, что могло выявиться в послдующій момент. Посл переворота ни о каком "монархическом заговор" и Ставк не думали[312]. Когда Алексев в бесд с Гучковым по поводу устраненія в. кн. Н. Н. от верховнаго командованія говорил: "мы вс с полной готовностью сдлаем все, чтобы помочь Правительству встать прочно в сознаніи арміи: в этом направленіи ведутся бесды, разъясненія и думаю, что ваши делегаты привезут вам отчеты весьма благопріятные... Помогите, чм можете, и вы нам, поддержите нравственно и своим слоном авторитет начальников" — он говорил, повидимому, вполн искренне, и высшій командный состав, дйствительно, сдлал все, чтобы "пережить благополучно совершающійся... нкоторый болзненный процесс в организм арміи". Конечно, помогало то, что в силу отреченія Императора формально не приходилось насиловать своей совсти и человку монархических взглядов: "покорясь, мы слушали голос, исходящій с высоты престола" — так формулировал Лукомскій в офиціальном разговор с Даниловым 4-го марта основную мысль людей, находившихся в Ставк... С облегченіем занес Куропаткин в дневник 6-го марта: "Мн, старому служак, хотя и глубоко сочувствующему новому строю жизни Россіи, все же было бы непосильно измнить присяг... Нын я могу со спокойной совстью работать на пользу родины, пока это будет соотвтствовать видам новаго правительства". Вроятно, очень многіе — и в том числ прежде всего Алексев — могли бы присоединиться и формулировк своего отношенія к "монархіи", данной адм. Колчаком во время своего позднйшаго предсмертнаго допроса в Иркутск: "для меня лично не было даже... вопроса — может ли Россія существовать при другом образ правленія"... "посл переворота стал на точку зрнія, на которой стоял всегда, что я служу не той или иной форм правленія, а служу родин своей, которую ставлю выше всего". "Присягу (новому правительству) — показывал Колчак — я принял по совсти". "Для меня ясно было, что возстановленіе прежней монархіи невозможно, а новую династію в наше время уже не выбирают". Насколько сам Алексев был далек от мысли о возможности возстановленія монархіи, показывает знаменательный разговор, происшедшей уже в августовскіе корниловскіе дни между ним и депутатом Маклаковым. Бесда эта извстна нам в передач послдняго, — быть может, она нсколько стилизована. Но суть в том, что правый к. д. Маклаков, завороженный юридической концепціей легальности власти, считал, что в случа успха Корнилов (Маклаков был пессимистичен в этом отношеніи) должен вернуться к исходному пункту революціи — к отреченію Царя и возстановить монархически строй. Алексев, в противоположность Маклакову думавшій, что Врем. Правит, доживает свои послдніе дни, уже разочарованный в политическом руководств революціей, крайне тяжело переживавшій развал арміи (все это накладывало отпечаток на пессимистическія сужденія Алексева о современности, как видно из его дневника и писем посл отставки), признавал все же невозможным и нежелательным возстановленіе монархіи[313].

Насколько Ставка была в первое время чужда иде "монархическаго заговора", показывает легкость, с которой были ликвидированы осложненія, возникшія в связи с отставкой в. кн. Н. Н. В воспоминаніях Врангеля подчеркивается "роковое" значеніе ршенія Ник. Ник. подчиниться постановленію Врем. Правительства. По мннію генерала, Врем. Прав. не ршилось бы пойти на борьбу с Вел. Князем в силу его "чрезвычайной" популярности в арміи, и только "один" Ник. Ник. мог бы оградить армію от гибели. Таково было сужденіе, высказанное Врангелем, по его словам, в т дни. Неподчиненіе Врем. Правительству знаменовало бы собой попытку контр-революціоннаго демарша. Если Врангель тогда высказывался за подобный шаг, его никто не поддержал, если не считать офицеров Преображенскаго полка полк. Ознобишина и кап. Старицкаго, о появленіи которых в Ставк и качеств "делегатов" из Петербурга разсказывает довольно пристрастный свидтель. ген. Дубенскій[314].

Настроенія в Ставк, очевидно, были характерны и для значительнаго большинства команднаго состава на периферіи. Понятіе "контр-революціонности", конечно, весьма относительно — для всякаго рода большевизанствующих революціонеров выпрямленіе линіи в сторону безоговорочнаго признанія Временнаго Правительства само по себ уже являлось в т дни признаком отрицательнаго отношенія к совтской платформ, т. е. признаком контр-революціонных умонастроеній. В соотвтствіи с этой демагогической тенденціей "лвая" революціонная исторіографія (большевицкая по преимуществу) желает представить нсколько иную картину на фронт, посколъко дло касается реставраціонных поползновеній кадроваго офицерства. Неоспоримо, в многотысячном, связанном корпоративной средой и профессіональной традиціей офицерском корпус (сильно, правда, измнившемся в період войны)[315] не могло быть внутренняго единства в смысл принятія революціи. Но "многочисленные'' факты, на которые ссылается эта литература, в конц концов сводятся к довольно шаблонному повторенію зарегистрированных в мартовскій період "борьбы за армію" случайных сообщеній, подчас возбуждающих даже большое сомнніе. Оставим в сторон полуанекдотическую офицерскую жену, демонстративно игравшую на фронт у открытаго окна на роял "Боже Царя храни" — ей и так уже слишком посчастливилось в литератур. Из письма, направленнаго из дйствующей арміи в адрес "депутата Чхеидзе" и помченнаго 8 марта, мы узнаем, что на поврках в нкоторых частях 28 корпуса Особой Арміи (т. е. гвардіи) посл переворота продолжали пть "Боже Царя храни" и "Спаси, Господи, люди Твоя" — "очевидно" там, гд "начальники являются приверженцами стараго режима, и солдаты мало ознакомлены с событіями" — добавлял освдомитель. Начальник кавалерійскаго корпуса гр. Келлер, отказавшійся присягнуть новому правительству, прощался со своим полком, как свидетельствует Врангель, пропуская его церемоніальным маршем под звуки того же "Боже Царя храни". Надо ли видть здсь нарочитую демонстрацію или привычную при торжественной обстановк традицію національнаго гимна? Он не был ни отмнен, ни замнен революціонным гимном, и Деникин нам разсказывает о сомнніях военнаго командованія — пть ли народный гимн.

Можно привести, конечно, десятки эпизодов, прямо или косвенно говорящих об отрицательном отношеніи в отдльных случаях, высшаго и низшаго командованія к перевороту. Ген. Селивачев, командовавшій 4-ой Финл. стрлковой дивизіей на юго-западном фронт и принадлежавшій к числу тх военачальников, которые желали только в "ужасное переживаемое время" справиться с "великой задачей удержать фронт", в дневник 6-го марта отмчает, что его командир корпуса — "глубочайшій монархист, участник "Русскаго Знамени" и юдофоб чистйшей воды" — отдал приказ, из коего "ясно, что, кром верховнаго главнокомандующаго, он не признает никого из Временнаго Правительства". В дневник генерала пройдут и его собственные подчиненные, не освдомлявшіе солдат о происшедших событіях и не позволявшіе читать газеты, потому что эти "идіоты" все равно не поймут, и потому, что "глупая затя" в некультурной стран не может долго длиться. В результат давались подчас, по выраженію Врангеля, "совершенно безсмысленныя толкованія отреченію Государя": так один из командиров пхотнаго полка объяснил своим солдатам, что "Государь сошел с ума". Можно допустить, что живую реальность представлял и тот гусарскій ротмистр, который свою часть информировал об отреченіи Царя в такой форм: "Е, И. В. изволил устать от трудных государственных дл и командованія вами и ршил немного отдохнуть, поэтому он отдал свою власть на время народным представителям, а сам ухал и будет присматривать издали. Это и есть революція, а если кто будет говорить иначе, приводите ко мн, я ему набью морду. Да здравствует Государь-Император. Ура!"[316].

Может быть, в архивах каких-нибудь мстных штабов найдутся несуразные для революціоннаго времени приказы от 15-17 марта о тлесных наказаніях розгами, о которых, как о факт, говорил докладчик военной секціи в засданіи Совщанія Совтов 3-го апрля внфракціонный с.-д. Венгеров (докладчик конкретно не указал за "краткостью времени", гд происходил этот "абсурд"). Отрицать наличность таких фактов нельзя. Как не поврить колоритному по своей безграмотности письму в Исп. Ком. — "Г.г. Депутатам государственной думы": "Братцы, Покорнйше просим Вас помогите нам (.) в нашем 13-м тяжелом артил. дивизіон полк. Биляев, родственник бывшаго военнаго министра, который распространяет слухи, что неверьте свободе... ети люди сего дня Красный флаг, а завтра черный и зеленый... Еще командир 3 бат. того же дивезіона... кап. Ванчехизе безовсякой причины бил солдат... он изменик Государства и нашей дорогой родины... покорнйша просим убрать нашего внутренняго врага Ванчехазу... Не можем совершенно его требованія выполнять". Свой "Ванчихазе" — полк. Христофоров был в Слуцк в одном из гвардейских полков, как свидтельствует офицер этой части в письм к родителям 11-го марта — мы ниже его широко цитируем, — кричал по телефону: "сволочь получила свободу", вернувшись с фронта, отомстим. Думскій депутат от Литвы, Янушкевич, примыкавшій к трудовой групп, в доклад Временному Комитету 13 марта о поздк на Сверный фронт разсказывал, что один из командиров дивизіи так выражался в его присутствіи, что депутат вынес впечатлніе, что "если он и не враг новаго правительства, то во всяком случа слишком иронически на него смотрит". "Хорошо, что разговор оборвался добавлял депутат, — а то я думал, что придется его арестовать". Между прочим, он сказал: "всетаки эту сволочь ск и буду счь, и если он что-нибудь сдлает, то я всыплю ему 50 розог". Пока Янушкевич бесдовал с дивизіонным командиром, солдаты не расходились, полагая, что депутат будет арестован командиром — "он сторонник стараго строя. Он вчера грозил разстрлом за снятіе портрета. Уже казаков сотня была приготовлена"...

Вс подобные факты едва ли могут служить показательным барометром общих настроеній. Достаточно знаменательно, что Янушкевич и его товарищ по поздк свящ. Филоненко, постившіе "почти вс части'' 1-ой арміи, говорившіе со "многими офицерами", равно и с "высшим офицерским составом", и на офиціальных собраніях, и в индивидуальных бесдах, могли в своем отчет в качеств "врага новаго строя'' (и то относительно) конкретно отмтить лишь одного командира дивизіи, который "слишком иронически" смотрл на революціонное правительство. "Многіе из них (т. е. офицеров) — говорилось в депутатском доклад Врем. Ком. — совершенно не оріентируются в положеніи и нас спрашивали: "неужели вы не могли спросить армію прежде, чм произвести революцію?" Мы говорили: "Так вышло. И вы сами, проснувшись, не узнали бы Петербурга". Они не представляют себ, что так могло быть. Они недовольны, что это сдлано, как то без их спроса, наскоро, штатскими людьми, которые не считаются с ними". В чем же "не считаются"? "Они не улавливают "сути"[317]— отвчает отчет — и думают, что у нас разрушена вся армія, что весь дух ея упал, и что нт основаній, на которых зиждилась вся армія". В одном собраніи школы прапорщиков, гд собралось 250 человк, депутаты встртились с особо ярким настроеніем "контр-революціонным" — "совершенно против переворота". Характерное поясненіе длают депутаты: "говорило больше зеленое офицерство, прапорщики" — "недоучки", по их выраженію. Камнем преткновенія явилась все та же тема — опасность разрушенія арміи. Как "люди дисциплинированные", они требовали, чтобы приказы "издавались из центра, сверху": если "начальство потеряет свой авторитет... нельзя будет вести войска в атаку". Стремленіе поддержать дисциплину и является основным мотивом в обвиненіях "высшаго офицерства" в контр-революціонности. Нкоторые командиры были "очень тактичны": "когда произошел переворот, отреченіе и проч., они потихоньку убрали вс портреты, а в нкоторых частях портреты демонстративно висят. Когда солдаты требовали, чтобы портреты были убраны, то начальники отказывались" — отказывались (добавляли депутаты) не потому, что "находили, что он должен висть.... а потому, что, по их мннію, дисциплина не позволяла... Этим создавались отношенія, грозившія большими послдствіями"... даже "ужасная атмосфера", по словам докладчиков, — могли быть "убійства". "Нетактичность" сказывалась в срываніи "красных бантов" — этих вншних атрибутов революціи[318].