Чтение онлайн

Войдя в совщательную комнату, я замтил, кром вышеупомянутых лиц, М. В. Родзянко и А. Ф. Керенскаго. Я предложил нкоторыя измненія в текст акта, нкоторыя из которых и были приняты М. А. и членами совщанія. Посл внесенных измненій, акт был подписан Вел. Князем и вручен кн. Львову.

На слдующее утро, в субботу, 4-го марта, вел. князь Михаил Александрович отбыл из Петербурга в Гатчину, в сопровожденіи Н. Н. Джонсона и встртившагося по пути ген. Я. Д. Юзефовича.

Председатель Думы, информируя Ставку в 11 час. вечера, 3-го марта, подвел итоги словами: "все приходит боле или мене в порядок". На фронт пока "благополучно", признавал нач. штаба, но тм не мене отвт его звучал пессимистически: "главнокомандующіе в теченіе цлаго дня запрашивали о времени опубликованія акта 2 марта, ибо слухи об этом проникли в армію, в ряды войск и населенія, порождали недоумніе и могли закончиться нежелательными проявленіями. Безотрадно положеніе Балтійскаго флота, бунт почти на всх судах, и боевая сила флота, повидимому, исчезла... Это результат промедленія в объясненіи чинам флота сути акта 2 марта. По имющимся свдніям также печально и безнадежно состояніе войск петроградскаго гарнизона... Вот грустная картина с военной точки зрнія. Полагаю, что новое правительство должно придти на помощь арміи, призвать к порядку развращенныя части... Суровыя мры на первое время должны образумить забывших дисциплину"... Мы знаем, что "унылой" и "грустной" оцнк ген. Алексева Родзянко противопоставил петербургскія настроенія — "бодрыя" и "ршительныя". Родзянко сослался на полученную телеграмму о том, что в Балтійском флот "вс бунты ликвидированы, и флот привтствует новое правительство". В отвт Алексев огласил новую вечернюю телеграмму адм. Непенина: "Бунт почти на всх судах"...[298]. "Вы видите — продолжал Алексев — как быстро разворачиваются событія, и как приходится быть осторожным в оцнк событій... Конечно, я извщу вас о том, как будут встрчены войсками дйствующей арміи оба акта. Вс начальники от высших до низших приложат вс усилія, чтобы армія продолжала быть сильным, могущественным орудіем, стоящим на страж интересов своей родины. Что касается моего настроенія, то оно истекает из того, что я никогда не позволяю себ вводить в заблужденіе тх, на коих лежит в данную минуту отвтственность перед родиной. Сказать вам, что все благополучно, что не нужно усиленной работы — значило бы сказать неправду".

Можно ли из этого пессимизма Алексева, навяннаго создавшейся обстановкой, длать вывод, что он признал вообще ошибочность своего поведенія в часы, предшествовавшее отреченію Царя?

В таком смысл ген. Лукомским сдлано пояснительное примчаніе к одному из документов, приведенных в его воспоминаніях. Передавая телеграмму 3-го марта с запросом мнній главнокомандующих, Алексев сказал: "никогда себ не прощу, что, поврив в искренность нкоторых людей, послушал их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отреченіи Государя от престола". Аналогично утверждает и комментатор бесд с Рузским, изложенных в "Рус. Лтописи". "Основное мнніе Рузскаго о днях 1-2 марта, им формулировано так: Алексев "сгоряча поврил Родзянко, принял ршеніе посовтовать Государю отречься от престола, и увлек к тому остальных главнокомандующих". Сам же Рузскій яко-бы признавал, что ему надлежало "вооруженной силой подавить бунт", но что в тот момент он "старался избжать кровопролитія и междоусобія". Как бы не оцнивали сами участники событій своей роли под вліяніем послдующих неудач, историку приходится по иному опредлять патріотическія побужденія, которыя ими руководили. Не участвовавшій непосредственно в событіях ген. Куропаткин (он находился на отлет — в Туркестан), довольно, ярко выразил почти господствовавшее настроеніе своей записью в дневник 8-го марта: "Чувствую себя помолодвшим и, ловя себя на радостном настроеніи, нсколько смущаюсь: точно и неприлично генерал-адъютанту так радоваться революціонному движенію и перевороту. Но так плохо жилось всему русскому народу, до такой разрухи дошли правительственные слои, так стал непонятен и ненавистен Государь, что взрыв стал неизбжен. Ликую потому, что без переворота являлась большая опасность, что мы были бы разбиты, и тогда страшная рзня внутри страны стала бы неизбжна. Теперь только бы удалось возстановить всюду дисциплину в войсках, только бы политическая горячка не охватила войска дйствующей арміи; побда, глубоко уверен в том, нам обезпечена".

Если придворная дама Нарышкина, посл бесды с "одним офицером", записывает в свой позднйшій дневник (26 іюля): "вс они единодушно утверждают то, что есть, а именно, что, если бы Государь не поторопился подписать отреченія, ничего бы не было" — то это, может быть, естественно. Также понятно и то, когда свитскій мемуарист полк. Мордвинов утверждает, что "русскій народ" думал иначе, чм его думскіе представители и "русскіе генералы". Но когда военный историк ген. Головин, особо претендующій на "соціологическую" трактовку событій революціи, пытается убдить нас, что Николай II своим быстрым отреченіем, не сдлав "сколько-нибудь серьезных попыток бороться против взбунтовавшагося гарнизона столицы", превратил "солдатскій бунт" в "удавшійся мятеж, т. е. в революцію", то это вызывает только недоумніе. Неужели не ясно теперь, что даже задержка, опубликованія отреченія 2-го марта, вызванная запоздалой делегаціей Врем. Комитета и несвоевременной агитаціей "защитников монархіи", которая обострила династическій вопрос, до крайности осложнила положеніе и имла только отрицательные результаты? Иностранцы в свое время врно опредлили значеніе происшедшаго: "Величайшая опасность — писал лондонскій "Times" — заключалась в том, что Царь не сумет оцнить требованія момента с достаточной быстротой и вступит в борьбу с революціей. Но он обнаружил достаточно государственной мудрости и безкорыстнаго патріотизма, сложив свою власть — он, как мы думаем, спас свой народ от гражданской войны и свою столицу от анархіи"... "Мы восхищаемся — говорил в Париж предсдатель совта министров Рибо — поступком Царя, который преклонился перед волею народа и принес ей в жертву прошлое гордой династіи... Ничего боле прекраснаго нельзя себ и представить". Эти восторженныя офиціальныя слова, быть может, и не совсм соотвтствовали индивидуальным мотивам, вызвавшим ршительный шаг имп. Николая II, но они врно передают объективную цнность в тот момент совершившагося факта. Только этой объективной цнностью можно опредлять все значеніе поведенія верховнаго командованія в критическій день 1-го марта.

Тезису о генералах, "обманутых" политическими дятелями, посчастливилось — он попал даже, как было указано, на страницы труда проф. Нольде. Генералы поврили, что Дума овладет революціей, генералы не устояли перед настойчивой самоувренностью политических главарей. Вспомним характер информаціи, которую давал на фронт от имени Врем. Ком. Родзянко — она была противорчива, но временами заострена в сторону преувеличенія стихійной анархіи, господствовавшей и столиц (это отмтил Алексев). У верх. Командованія, как будто, не было сомнній в том, это "Дума не владет стихіей". В этом отношеніи "генералы" не были обмануты. Командованіе, если не форсировало, то само уточнило и формулировало необходимость "требованій отреченія", о которых передавал Родзянко в ночь с 1-го на 2-ое марта. Если в руководящих кругах военнаго Командованія так легко усвоилась идея "отреченія", то это объясняется тм, что с этой идеей еще до революціи освоилась общественная мысль в насыщенной атмосфер разговоров о неизбжности дворцоваго переворота[299]. Называть "измышленіями" вс эти разговоры в военной сред нт никакого основанія, если только отбрасывать гиперболы, о которых сообщали за границу даже такіе освдомленные во внутренних длах и связанные с русской либеральной общественностью дипломаты, как англійскій посол (припомним сенсаціонную телеграмму Бьюкенена Бальфуру 16 января). Может быть, Брусилов и не говорил тх слов, которыя передавались у Родзянко, когда Крымов длал свой доклад, а именно: "Если придется выбирать между Царем и Россіей, я пойду за Россіей" (неизвстно было, кому и когда это было сказано) — но эти слова врно передавали основное настроеніе верховнаго Командованія.

Революція разразилась наперекор этим заговорщическим планам, цлью которых было желаніе избжать революціи во время войны и двинуть Россію на путь вншней побды (припомним выступленіе ген. Крымова на совщаніи у Родзянко). Здсь был самообман, пагубный и для психологіи Временнаго Правительства и для психологіи верховнаго Командованія. Свыкнувшись с мыслью о неизбжности смны власти и необходимости осуществленія программы, выдвинутой думским прогрессивным блоком, военные люди еще меньше, чм политическіе дятели, могли вполн осознать, что в Россіи произошла революція, которая требовала коренной перемны и тактики и методов воздйствія на массу. В этой неясности и лежит одна из основных причин трагедіи фронта и военнаго командованія[300].

Исторія назначенія в. кн. Н. Н. верховным главнокомандующим посл отреченія и его отставки служит лучшим доказательством непониманія того, что произошло... Судя по показаніям Гучкова в Чр. Сл. Ком., надо полагать, что среди думскаго комитета в "ршающую ночь" даже не задумывались над вопросом, кто же замнит Николая II на посту верховнаго главнокомандующаго[301]. Напомним, что думскіе делегаты в Псков не только не возразили против назначенія Царем верховнаго главнокомандующаго в лиц Ник. Ник., но отнеслись к этому скоре сочувственно, и, по их просьб, Рузскій "очень широко" постарался информировать о новом назначеніи. Когда делегаты узжали, антидинастическія настроенія еще не выявились во вн, как это произошло к вечеру 2-го. Ясно было, что назначеніе главнокомандующим члена, царствовавшей династіи психологически было невозможно и грозило вызвать осложненія. Тм не мене, когда Рузскій запросил на другой день мнніе по этому поводу Родзянко, тот заявил, что в Петербург не возражают против "распространенія" указа о назначеніи в. кн. Н. Н. Указ на фронт был опубликован, и одновременно с ним приказ новаго верховнаго вождя арміи, который своей устарвшей терминологіей о "вол монаршей" и о "чудо богатырях", готовых отдать жизнь за "благо Россіи и престола", должен был звучать почти дико в революціонной обстановк.

Послдовавшее затм чрезвычайно показательно для позиціи и тактики Вр. Правительства. В первый момент офиціально Вр. Прав. как-то странно не реагировало на тот факт, что на посту верховнаго главнокомандующаго находится в. кн. Ник. Ник. Ни в совтских "Извстіях", ни в "Извстіях" комитета журналистов свдній о назначеніи Вел. Князя не появлялось. Даже в № 1 "Встника Вр. Пр." (5 марта) одна из телеграмм Верховнаго Главнокомандующаго была напечатана в вид "приказа главнокомандующаго Кавказским фронтом"[302]. Столица жила слухами. Получалось впечатлніе, что назначеніе в. кн. Н. Н. по каким-то причинам скрывается. Петербургскія "Извстія" на основаніи этих слухов требовали от Правительства "немедленнаго смщенія с офицерских (а тм боле командных) постов всх членов старой династіи". В Москв слухи также проникли в печать, и по этому поводу Комитет Общ. Орг. вынес резолюцію, в которой доводилось до свднія Правительства, что "лица царской фамиліи не должны назначаться ни на какіе высшіе посты военнаго и гражданскаго вдомства".

Сам Ник. Ник., ожидавшій, что он будет оріентирован Правительством, чувствовал неопредленность своего положенія. Он охарактеризовал ее в разговор с племянником Андреем утром 7-го марта: "Что длается в Петроград, я не знаю, но по всм данным, все мняется и очень быстро. Утром, днем и вечером все разное, но все идет хуже, хуже и хуже"... "Никаких свдній от Врем. Пр. я не получаю, даже нт утвержденія меня на должности... Единственное, что может служить намеком о том, что новое правительство меня признает, это телеграмма кн. Львова, гд он спрашивает, когда может пріхать в Ставку переговорить. Больше я ничего не знаю, и не знаю, пропустят ли мой позд, надо полагать, что доду"[303]. Вел. Кн. телеграфировал Львову, что вызжает из Тифлиса и предполагает быть в Ставк 10-го. "Я телеграфировал ему — сообщал Львов Алексеву 6-го марта веч. — об общем положеніи вещей, а на вс конкретные вопросы, требующіе указаній, чм руководствоваться в дальнйших дйствіях, общал переговорить лично и Ставк. Однако, здсь заключается самый сложный вопрос — Вел. Кн. желает, сохраняя намстничество на Кавказ, быть одновременно главнокомандующим. Больше недли употребляю вс усилія, чтобы склонить теченіе в его пользу; состав Вр. Пр. в большинств считает крайне важным признаніе его главнокомандующим[304]. Вопрос о намстничеств совершенно отпадает, вопрос главнокомандованія становится столь же рискованным, как и бывшее положеніе Мих. Ал. Остановились на общем желаніи, чтобы в. кн. Н. Н. в виду грознаго положенія учел создавшееся отношеніе к дому Романовых и сам отказался от верховнаго главнокомандованія. Общее желаніе, чтобы верховное главнокомандованіе приняли на себя вы и тм отрзали возможность новых волненій . Подозрительность по этому вопросу к новому правительству столь велика, что никакія завренія не пріемлются. Во имя общаго положенія страны считаю такой исход неизбжным, но Великому Князю я об этом не сообщил , не переговоривши с вами. До сего дня вел с ним сношенія, как с верховным главнокомандующим". Что-то предсдатель Совта министров не договаривает. Эту полутайну довольно грубо расшифровал Бубликов: Вел. Князь попал в "ловушку", разставленную ему Временным Правительством — его хотли вызвать из района преданной ему кавказской арміи... Может быть, страх, что Н. Н. не подчинится, дйствительно, смущал нкоторых членов Правительства.

Вел. Князь, несомннно, был популярен на Кавказ. Ан. Вл. преувеличивает, конечно, утверждая в дневник, что "его войска прямо обожали", но его разсказ о "горячих" проводах Ник. Ник. в Тифлис и о "тріумфальном" почти путешествіи в предлах намстничества ( "почти на всх остановках его встрчал народ, рабочіе, и вс говорили ему патріотическія рчи") в значительной степени соотвтствовал дйствительности. Первые революціонные дни в Тифлис протекали в обстановк, мало напоминающей бурную петербургскую атмосферу. Революція в Тифлис, по выраженію одного из мстных революціонных дятелей. с.-р. Верещака, "не вышла на, улицу". Не было никаких выпадов против офицеров; совт сол. деп., не установившій связи с совтом раб. деп., ютился в "крохотной комнатк" и не имл большого авторитета. Мы видли, что городской голова привтствовал 4-го марта Вел. Князя от имени "широких масс" населенія; 7-го при отъзд новаго верховнаго главнокомандующаго, котораго торжественно конвоировала "сотня казаков", как сообщало Пет. Тел. Аг., его ''восторженно привтствовали представители народа и солдат". Об этих "толпах народа" упоминает и Верещак. Вел. Князь говорил рчь, в которой упомянул, что надется, что "посл войны" ему разршат, как "маленькому помщику, вернуться в свое имніе" (слова эти были приняты с тм же "восторгом"). Не измышлены и "патріотическія рчи", которыя приходилось выслушивать на дорог отъзжающему на фронт новому Верховному — так, напр., в "Вст. Вр. Пр." упоминалась одна из таких рчей, выслушанная Вел. Князем из уст уполномоченных рабочих и служащих сучанских каменноугольных предпріятій. Со слов "молодых офицеров", сопровождавших Ник. Ник., Дубенскій утверждает, что такая же "восторженная встрча народом" ожидала Верховнаго Главнокомандующаго на всем пути, и что харьковскій совт поднес ему даже "хлб-соль". В Харьков ген.-ад. Хан Гуссейн Нахичеванокій и кн. Юсупов (старшій) убждали Ник. Ник. — так передает тот же Дубенскій — хать на фронт, минуя Ставку, которая находится под вліяніем Правительства, желающаго устранить Н. Н. от командованія. Чужая душа — потемки; что думал в дйствительности Ник. Ник., мы не знаем... По сообщенію Дубенскаго, посл бесды с Ханом Нахичеванским и Юсуповым Н. Н. "долго сидл один, затм совтовался с братом Пет. Ник., ген. Янушкевичем и другими лицами своей свиты и ршил, в конц концов, не мнять маршрута и слдовать в Могилев".

Упованія многих в эти дни, несомннно, обращались к Ник. Ник. Эти чаянія опредленно высказала, напр., в. кн. Мар. Пав., находившаяся в Кисловодск, в письм, которое направлено было через "врныя руки" в Ставку к сыну Борису: "Мы естественно должны надяться, что Н. Н. возьмет все в свои руки, так как посл Миши все испорчено: наша вся надежда за возможное будущее остается с ним"[305]. Вншне Н. Н. был лойялен в отношеніи Врем. Правительства, формально примирившись с неизбжностью общанія созвать Учр. Собр., которое в письм к Львову он до полученія акта 3-го марта называл "величайшей ошибкой, грозящей гибелью Россіи" — мало того, мстная административно-полицейская власть в Тифлис в объявленіи 6-го марта грозила даже преслдованіем тх, кто будет пытаться противодйствовать созыву Учр. Собранія.