Чтение онлайн

Необходимость контакта почувствовал и Гучков, когда писал свое конфиденціальное сообщеніе 9 марта. И тм не мене военный министр незамедлительно не выхал в Ставку и не вызвал к себ ген. Алексева: "подробности современнаго положенія дл вам доложат — писал Гучков — командируемые мною полк. Соттеруп и кн. Туманов, вполн освдомленные... в деталях создавшейся в Петроград обстановки, ибо оба названные штаб-офицера находились с первых же дней революціи в Гос. Дум и в близком общеніи, как с членами Врем. Правит., так и членами Совта Р. и С. Д.". Сам же Гучков, выхавшій на другой день на фронт, начал свой объзд с периферіи. 11 марта он был в Риг — в район 12 арміи Радко Дмитріева[351]. 13-го прибыл в Псков, гд "сразу же было... совщаніе... по вопросам, связанным с броженіем в войсках". "Гучков — записывает в дневник Болдырев — как единственное средство успокоенія, рекомендует различныя уступки"; "Мы не власть, а видимость власти, физическія силы у Совта Р. и С. Д.". "Безпомощность" Врем. Пр. — странный тезис в устах представители власти на фронт — была основной темой рчи военнаго министра и на послдующих совщаніях, и на разных фронтах: через дв недли почти в таких же выраженіях говорит он в Минск: "мы только власть по имени, в дйствительности власть принадлежит нскольким крайним соціалистам, водителям солдатской толпы, которые завтра же нас могут арестовать и разстрлять (в записи Легра, которую мы цитируем, не упомянуты Совты, как таковые). Что это: реалистическая оцнка безвыходнаго положенія[352], или совершенно опредленная тактика, подготовлявшая среди команднаго состава, прінявшаго переворот, осуществленіе плана, который намтил себ Гучков?

Только 17-го собрались похать в Ставку члены Правительства. Свднія об этой поздк в печать проникли очень скудно. В "Рус. Вд." довольно глухо было сказано, что "линія общей работы найдена". Лукомскій в воспоминаніях передает лишь вншнія черты посщенія революціонными министрами Ставки, зафиксировав момент прізда, когда министры по очереди выходили на перрон из вагона и, представляясь толп, говорили рчи: "совсм как выход царей в оперетк" — сказал кто-то из стоявших рядом с генералом. Повидимому, декларативных рчей было сказано не мало[353]. Возможно, что декларативной стороной и ограничился главный смысл посщенія министрами Ставки... Как видно из "секретнаго" циркулярнаго сообщенія, разосланнаго за подписью Лукомскаго, в Ставк 18-го происходило дловое совщаніе с "представителями центральнаго управленія" для выясненія вопросов "боеспособности арміи". Совщаніе пришло к выводу, что Правительство должно "опредленно и ясно" сообщить союзникам, что Россія не может выполнить обязательств, принятых на конференціях в Шантильи и Петроград, т. е., не может привести в исполненіе намченныя весной активныя операціи. Деникин, со слов ген. Потапова, передает, что Правительство вынесло отрицательное впечатлніе от Ставки. Если не по воспоминаніям, то по частным письмам того времени — и с такой неожиданной стороны, как в. кн. Серг. Мих. — вытекает, что само правительство в Ставк произвело скоре хорошее впечатлніе. 19 марта Серг. Мих. писал: "вс в восторг, но кто покорил всх, так это Керенскій".

Временному Правительству и верховному командованію предстояло практически разршить проблему исключительно трудную — сочетать стремленія революціи с задачами продолжающейся войны. В предфевральскіе дни сознаніе сложности этой проблемы при сохраненіи жизненных интересов страны, конечно, не чуждо было представителям соціалистических партій — за исключеніем, быть может, упорных догматиков крайняго толка. Страх перед возможной катастрофой клал преграду революціонной пропаганд и мшал "подлым софистам " (по выраженію Ленина) приложить провокаціонно, т. е. преждевременно, свою печать к грядущим событіям.

Фронт не мог быть изолированным оазисом в атмосфер той психологіи фаталистически неизбжнаго, которая охватила наканун стихійно разыгравшихся событій вс круги и вс слои русской общественности и обостряла до крайности напряженность ожиданій народных масс... "Недовольство в народ становится сильне и сильне... Революція неминуема" — это запись 2 февраля в дневник боевого генерала на фронт — Селивачева (8 марта, посл событій, Селивачев записал: "несомннно, что посл войны революція была бы боле кровавая, а теперь — провинція просто таки присоединилась").

Как уже указывалось, перелюстрированныя солдатскія письма с фронта в значительной степени можно было бы охарактеризовать выраженіем в одном из этих писем: "Мы стоим на порог великих событій". Среди перелюстрированнаго департаментом полиціи матеріала имется документ, представляющій особый интерес, ибо он был переслан в Ставку военным министром Бляевым для ознакомленія войсковых начальников. Задержанное "письмо" с фронта, написанное партійным человком большевицкаго склада мыслей, набрасывало цлую программу революціоннаго выступленія посл войны , окончаніе которой "скоро или не очень скоро" несомннно приближается. Вс наблюденія, которыя автор вынес из своих скитаній "по запасным батальонам и по фронту", приводили его к заключенію, что у правительства может и не оказаться силы для подавленія неизбжных рабочих и крестьянских "безпорядков". Армія в тылу и " в особенности на фронт , полна элементов, из которых одни способны стать активной силой возстанія, а другіе могут лишь отказаться от усмирительнаго дйствія". Весь этот " революціонный элемент" надо спаять для того, чтобы поднять знамя солдатскаго возстанія. Ген. Клембовскій (и. д. нач. шт. верх. главнок.) разослал "совершенно секретно в собственный руки" начальников предложеніе военнаго министра дать отзыв о намченном министерством агитаціонном план "всми зависящими средствами" парализовать в зародыш "преступную работу" в арміи. Мы знаем только отвт Рузскаго, высказавшагося против устройства в войсках бесд на политическія темы, ибо это приведет лишь к "опасности возникновенія в арміи боле интенсивных подпольных теченій". "До настоящаго времени в воинском строю проводится взгляд, что армія должна стоять вн политики и поэтому не слдует "искусственно привлекать ея вниманіе к этому вопросу". Рузскій подчеркивал, что единственным средством борьбы с революціонной пропагандой является изжитіе "тяжелаго кризиса внутренней жизни страны..." "нельзя упускать из виду, что современная армія... представляет собой однородную с прочим тыловым населеніем массу и естественно отражает в себ т настроенія, помыслы и стремленія, которые суммируются в другой половин ея". Были попытки представить революцію плодом "отрицанія войны". Эту аргументацію по соображеніям больше политическим, нежели в соотвтствіи с фактами, развил в нервом и единственном засданіи Учред. Собранія офиціальный докладчик партіи с.-р. о "мир" — Тимофеев. Первое слово Учр. Собр. должно быть о "мир" — этом "чаяніи измученнаго, истомленнаго войной трудового народа". Оратор старался вырвать пріоритет у большевиков своими рискованными без оговорок утвержденіями. Для Троцкаго в "исторіи" революціи главным лозунгом февральских дней остается лозунг: "долой войну"...

Отдльными иллюстраціями, взятыми из жизни — сложной и многообразной, пожалуй, почти всегда можно подтвердить любой тезис и в особенности тогда, когда рчь идет о неуловимой с точки зрнія статистических выкладок народной психологіи. В исторіи не может быть фактически принят сомнительный сам по себ метод американских "институтов общественнаго мннія"'. Обобщающія впечатлнія современников могут быть ошибочны и субъективны, как, напр., увренность будущаго правительственнаго комиссара при Верховной Ставк Станкевича — для него "несомннно", что "переворот был вызван народным ощущеніем тяжести войны"[354]; столь же "ясно" было и будущему военному министру Верховскому, что массы поняли революцію, "как немедленное прекращеніе войны". "Когда пришли к нам и сказали о великом переворот, вс солдаты сказали: "славу Богу, может быть, теперь мир скоро будет заключен" — вспоминал на совщаніи Совтов 30 марта Остроумов, солдат большевицкаго уже склада, явившійся "прямо из окопов". Боевой генерал Селивачев, нсколько пессимистичный в записях своего дневника, скажет с своей стороны, что "совершившійся переворот притянул к себ мысли арміи, которая безусловно ждала, что с новым правительством будет окончена война". Еще опредленне было мнніе Набокова, принадлежавшаго к числу тх, которые полагали, что одной из причин революціи было утомленіе от войны и нежеланіе ее продолжать. Но только мнніе это сложилось уже в процесс революціи и сильно отражало в себ слишком субъективное воспріятіе дйствительности. В сознаніи Набокова вырисовывался единственно разумный выход — сепаратный мир[355]. Набоков высказал свое убжденіе Милюкову, который "ршительно" не согласился, однако, с этим и считал, что "без войны скорй бы все разсыпалось".

Наличія таких разговоров не отрицает и офиціальная сводка Алексева — их слышали, как было упомянуто, депутаты Янушкевич и Филоненко, в одном полку первой арміи при объзд Свернаго фронта. Командующій 5-ой арміей на Сверном фронт Драгомиров в донесеніи Рузскому 29-го марта совершенно ясно опредлил эту психологію "опаснаго свойства", которая стала замчать ея в его арміи посл "нкотораго успокоенія" "в первые дни", и которая свидетельствовала, по его мннію, об упадк боевого настроенія. "Первые дни подряд — писал Драгомиров — ко мн приходили полки, стоявшіе в резерв, с заявленіем своей готовности по первому моему требованію итти, куда угодно, и сложить голову за родину". На практик "крайне неохотно отзываются на каждый приказ итти в иконы"[356]; "Вс помыслы солдат обращены на тыл. Каждый только думает о том, скоро ли ему очередь итти в резерв, и вс мечты сводятся к тому, чтобы быть в Двинск. За послдніе дни настойчиво живут мыслью, что они достаточно воевали, и пора их отвести в далекіе тыловые города, а на их мсто поставить войска Петроградскаго округа и других больших городов".

Большевицкіе изслдователи спшат (не слишком ли опрометчиво!) сдлать вывод: мир — "таков был первый непосредственный вывод каждаго солдата", получившаго извстіе о революціи. Правда, сама по себ это нсколько иная постановка вопроса, нежели та, что формулируется словами: "под знаком отрицанія войны родилась русская революція". Подобная концепція связана с утвержденіем, принявшим, естественно, парадоксальный вид у Троцкаго: "Революція обнаружила то, что случилось до нея"... "безнадежно было нравственное состояніе. Его можно опредлить так: арміи, как арміи, уже не было". Парадокс поддержал Чернов: новой властью армія "была унаслдована от старой в состояніи еле сдерживаемаго разложенія. Не революція разложила армію. Противоположное мнніе основано на том, что только посл революціи это подспудное разложеніе цликом вышло наружу". Тайное стало явным. "Что раньше проявлялось в ней спорадически, в вид отдльных внезапных судорожных конвульсій, то проступило ясной для всх наружной синью"... Этот тезис развивал и Керенскій в воспоминаніях, предназначавшихся для иностранных читателей — он утверждал, что в арміи к 17 году исчезла "всякая дисціплина". Еще доныне, в качеств формальнаго главы революціонной арміи, на московском Государств. Совщаніи, Керенскій шел дальше и называл старую армію, связанную "ненавистными цпями механическаго принужденія", "тлом на глиняных ногах и почти без головы".

Конечно, отрицать наличность до революціи явленій, которыя могут быть отнесены к числу признаков "разложенія" арміи на фронт, не приходится, равно, как и зарожденіе "солдатской вольницы" в тылу. Соотвтствующіе примры могут быть многочисленны, начиная со свидтельства ген. Крымова, пріхавшаго с фронта и утверждавшаго в Петербург среди общественных дятелей (по крайней мр в передач Родзянко — явно преувеличенной) за нсколько мсяцев до переворота, что армія "постепенно разлагается" и что "в теченіе зимы может просто покинуть окопы и поля сраженія". "Из сказаннаго ясно — замчает мемуарист Родзянко — что почва для окончательнаго разложенія арміи имлась на лицо задолго до переворота"... Еще боле мрачную картину "разложенія арміи" в конц 16 г. набрасывала записка петербургскаго жанд. управленія в октябр 16 г., передавая отчасти наблюденія кадетских парламентаріев и уполномоченных земскаго и городского союзов, рисующих "чудовищную картину жизни тыла и настроенія войск", которая предвщает "скорый конец войны". В этих наблюденіях, переданных через жандармских освдомителей, "моральное разложеніе" войск смшивается подчас с ростом в них настроеній революціонных... Очевидно, это не одно и то же. И записка сама совершенно парализует свой вывод, сообщая наблюденія тх же "уполномоченных", что "дух арміи был бы великолпен, если бы был хотя нсколько выше состав офицеров"...

Останемся в предлах понятія "разложенія арміи" в прямом смысл слова. Каждый лишній день войны, дававшій пищу для "пораженческой" пропаганды, должен был усиливать симптомы, грозившіе цлости и боеспособности арміи, как это наблюдалось на всх фронтах сражавшихся держав[357]. Но не всякая заразная бацилла, вошедшая в организм, обязательно приводит к болзни. Болзнь возникает всетаки тогда, когда бациллы захватывают весь организм, т. е. тогда, когда организм перестает сопротивляться. Выло ли это в русской арміи наканун переворота? Конечно, нт. Неужели не прав был Алексев, отнюдь не скрывавшій болзненных симптомов в жизни старой арміи и говорившій в критическій момент революціи на августовском московском Госуд. Совщаніи, что в "руки новой власти поступила армія, которая способна была выполнить и дале свой долг и вести многострадальную Россію к скорому окончанію войны". Это была армія относительно "прочная и твердая", сохранившая свою "внутреннюю дисциплину" и сознаніе своих "нравственных обязанностей", несмотря на вс, быть может, тневыя стороны своего быта. Опровергать это положеніе могут публицисты и политики, но не историки. "Смшно и неумно", по мннію Чернова, сваливать вину за разложеніе арміи на революцію, но с еще большим правом такіе эпитеты могут быть приложены к утвержденіям противоположнаго характера. Факт слишком очевиден: если не февральскій переворот сам по себ, то дальнйшій ход революціи содйствовал постепенному распаду арміи — вовсе не надо быть "реакціонером", как думает Керенскій, чтобы "поддерживать" подобную версію. Однако, вс преувеличенія, как в ту, так и в другую сторону, надо отнести в плоскость обостреннаго чувства воспріятія современников или позднйшей политической полемики[358]. На военном совщаніи в Ставк 17-18 дек. шестнадцатаго года, исполнявшій тогда временно обязанности Алексева ген. Гурко на пессимистическую оцнку Рузскаго исключительно неблагопріятных условій, в которых находится Сверный фронт, имющій такое распропагандированное гнздо, как Рига, сдлал, как видно из офиціальнаго протокола, замчаніе, что, если бы дйствительность вполн соотвтствовала этому пессимизму, то противник давно прорвал бы фронт[359]. В параллель к той трезвой оцнк, которую давал Гурко на декабрьском совщаніи в Ставк, можно сказать, что вопреки многочисленным авторитетным свидтельствам военных спеціалистов, фронтовыя арміи, несмотря на вс послдующіе эксперименты, которые производили над ними кентальскіе выученики, в теченіе восьми мсяцев революціи сохраняли боевыя возможности до послдняго дня своего cуществованія[360], т. е. в теченіе всего до-большевицкаго періода революціи организм арміи противодйствовал заразным бациллам.

Наиболе ярким проявленіем разложенія арміи должно было явиться дезертирство с фронта. Современная молва до февральской революціи доводила это явленіе в старой арміи в годы войны до колоссальной цифры в 2 милліона чел. Ген. Гурко в своих воспоминаніях называет подобное утвержденіе "легендой", — и это дйствительно было легендой, родившейся в дни военных неудач в 15-м году[361]. Припомним заявленія министра вн. д. Щербатова в истерической обстановк, царившей в Совт Министров в дни лтняго кризиса и описанной в протокольных записях Яхонтова, заявленія о "повальной" сдач в плн под вліяніем пораженческой пропаганды. Военные историки старой школы присоединяются в мннію ген. Гурко и склонны ограничиться признаніем лишь скромной офиціальной цифры дезертиров — около 200 т. Но метод измняется, когда дло касается революціи — здсь вн всякой статистики старая ходячая цифра в 2 милл. выступает, как нчто-несомннное: проф. Парс, прикомандированный к русской арміи и імвшій связи в общ. кругах, утверждает даже в предисловіи к книг Керенскаго, что двухмилліонной цифры дезертирство достигло в первые два мсяца революціи. Откуда заимствовал англійскій историк свои свднія? Вроятно, он механически повторил ходячую цифру, ибо в основной своей работ он ссылается только на свои личныя воспоминанія — так, очевидно, "говорили". 2 милліона и два мсяца — это чрезвычайная гипербола, которую ввел на страницы своих исторических работ о русской революціи и ген. Головин[362]. В конц концов реальных данных, свидтельетвующих об увеличеніи в революціонное время дезертирства по сравненію с тм, что было до переворота, нт. Если бы уже в март происходило такое массовое бгство с фронта, которое было облегчено отсутствіем надзора в тылу, то не стал бы Алексев в офиціальном рапорт в апрл отмчать факт недльнаго дезертирства (с 1 по 7 апрля) с Свернаго и Западнаго фронта в размр 8 тыс. человк. Очевидно, эта цифра казалась выходящей из ряда обычных. "Эпидемія дезертирства" в революціонное время носила нсколько специфическій характер — это было как бы дезертирство "временное", мотивом котораго являлось опасеніе, что солдаты на фронт при даровом раздл земли останутся без надла. Черту эту отмтил на Сверном фронт Рузскій, жаловавшійся в письм в Ставку 17 марта на "значительное дезертирство" в его арміи, оговариваясь, что точных свдній об этом явленіи пока не имется. Говорит об этом Парс, изображая дло в крайне преувеличенном вид и объясняя пропагандой большевиков, призывавших армію расходиться для того, чтобы принять участіе в раздл земли. В первые два мсяца вліяніе большевиков на армію было совершенно незначительно, и оставленіе фронта никогда массоваго характера не имло. Любопытен факт, отмченный нкоторыми членами Врем. Комитета, здившими на фронт, что временные "дезертиры", возвращаясь в полк и узнав о продленіи срока явки дезертиров, объявленном правительством, "немедленно дут обратно на родину".