Чтение онлайн

— А если я всё равно хочу знать? — сказала я.

Снова он замолчал на некоторое время. Лишь с огромным усилием мне удалось не обернуться в седле, как нетерпеливому ребёнку, и украдкой не взглянуть на его лицо, потому что я почти слышала, как он думает сквозь неумолимый стук копыт и плеск ручья неподалёку, и меня охватило внезапное, почти отчаянное желание узнать, каким выглядит многоликий принц, когда он не знает, какое лицо надеть.

Прежде чем я успела придумать повод обернуться, он резко сказал:

— Мой архив мёртвых.

Я не была уверена, чего именно ожидала.

Я лишь знала, что это точно не то.

— Твой… что? — в моём воображении мелькнули мрачные образы, разлагающиеся конечности на полках, банки с зубами и глазами. — Как ты вообще…

— Я не должен тебе это объяснять, — резко перебил он, и на этот раз его рука действительно поднялась, почти дотянувшись до моей груди, прежде чем он, кажется, осознал, что делает. Резким, дёрганым движением он отдёрнул её обратно. — Кровь. Кости. Любой материал, который маг смерти может использовать, чтобы вернуть мёртвых к жизни. Я взял за привычку сохранять это для врагов, которых убивал мой отец, для… ну, для людей, и…

У меня перехватило дыхание.

— Пол?

— Да. — Это почти прозвучало как рычание. — Разумеется.

Он собирался вернуть её.

Это его не оправдывало. Конечно, не оправдывало. Милая, светлая Поллара Эстиэн, которая относилась к знати как к безобидной шутке, а ко всем остальным, как к знати; которая знала по имени каждого слугу и нянчилась с их детьми, когда те болели. Поллара Эстиэн, которая в одну из ночей из самого ада втянула меня в свои собственные покои, одним взглядом окинула мою порванную одежду и окровавленные руки и сказала: я заставлю старого ублюдка дать тебе собственную комнату.

Тем самым старым ублюдком был её дядя, король Аранк Эстиэн, и комнату я получила уже на следующий день.

Она умерла, она была мертва, и она не вернулась, только это имело значение, а не смертельные игры, в которые человек за моей спиной играл с её жизнью, будто она была ничтожной пешкой. И всё же…

Ещё минуту назад я была уверена, что он почти не думал о её смерти, и это, как оказалось, было ложью.

Конечно.

Я отложила эти два слова в сторону — слишком запутанные, чтобы разбираться в них сейчас.

— Зачем ты вообще вёл этот архив? — спросила я вместо этого, осторожно, надеясь, что он не заметит, что я копаю слишком глубоко, если буду действовать мягко.

— Мне порядком надоело ждать, пока мой отец умрёт. Снова. — Последнее слово снова прозвучало как рычание. — Я решил найти другого некроманта, не того мага, что служит королю, и собрать людей, чтобы взять дело в свои руки. Большинство из тех мёртвых, что я собрал, могли бы стать хорошими союзниками.

Это почти имело смысл.

Но стал бы он терпеть пытки от своих братьев ради архива потенциальных союзников? Ради людей, которые уже не понадобились бы ему самому, если бы он всё равно умер?

Он, должно быть, понимал, что Лоригерн и Налзен не собираются отпускать его без последствий?

Я не стала спрашивать, должна была быть причина, по которой он не говорил этого, а стоило ему отказаться ответить на один вопрос, я была почти уверена, что он вообще замолчит. Вместо этого я ограничилась нейтральным:

— Но ты сказал, что они уничтожили архив.

Его тело снова напряглось.

— Да.

— Значит, ты всё-таки им рассказал?

— Да. — Короткая пауза. — В конце концов.

В его голосе было что-то очень, очень неправильное.

К этому моменту я уже слышала у него множество оттенков резкости колючки и стальные грани, кислоту и кусающий холод. Это не было резкостью. Вместо этого в одно мгновение его голос стал совершенно, пугающе плоским, но не той плоскостью, что бывает от безразличия, а скорее…

Скорее, плоскостью стоячей, гниющей воды.

В конце концов.

— Что было до «в конце»? — попробовала я, сама не зная, хочу ли это услышать.

Его выдох был холодным у самой раковины моего уха.

— Они привели Мури.

Киммура.

— О, чёрт, — выдохнула я.

— Пригрозили убить её, если я не заговорю. — И всё так же в его словах не было ни искры чувства. Ничего, кроме этой глухой, опустошённой пустоты пепла, оставшегося после того, как ярость сожгла всё остальное. — Я заговорил. А потом они всё равно её убили.

Моё сердце замерло.

Пульс Дурлейна бился у меня за спиной, как барабан, бешено отдаваясь сквозь шерсть, сквозь лён, сквозь кожу и кость… и на одно мгновение, одно-единственное, совершенно безумное мгновение, я почти почувствовала к нему сочувствие.

— Это… это зверство. — Я искала слова и не находила их. — Она была ребёнком, да? Она…

— Четырнадцать лет.

— Чёрт, — повторила я.

— Да. — Какая-то эмоция всё же вернулась в его голос. Горький яд… и на этот раз он, казалось, был направлен не на его братьев, а на меня. За то, что я заставила его говорить. За то, что посмела слушать, знать и чувствовать в ответ. — Это удовлетворяет твоё любопытство, или ты хочешь копнуть ещё глубже?

О, я совершила ужасную ошибку.

Если ты сопротивляешься, они причинят тебе ещё большую боль и хотя я не обнажила ни одного ножа, не начертила ни одной руны, Дурлейн знал так же хорошо, как и я, что мои вопросы были продиктованы лишь упрямством и злобой.

— Вполне, да, — выдавила я, чувствуя, как сердце сжимается в тугой, болезненный узел. Сейчас он ударит. Он ударит, и, чёрт, я скоро пожалею, что оставалась в неведении и беззащитной. — Что… что ты хочешь узнать от меня взамен?

— О, не стоит торопиться, — сказал он тихо, почти мягко, и волосы у меня на затылке встали дыбом. — Я бы не хотел спешить со своей частью. Наслаждайся своим новым знанием, Трага. Я заберу твою часть сделки скоро.

Глава 8

Они украсили городские ворота Эленона свежими новыми трупами.

Солнце уже село к тому времени, как мы достигли города, и в мерцающем свете китовых масляных ламп, тянущихся вдоль дороги, казалось, будто две ведьмы всё ещё движутся там, где они висели. Я старалась не смотреть. Старалась держать глаза опущенными, когда мы приближались к внушительной деревянной конструкции ворот, старалась сосредоточиться на волах и грохочущих повозках впереди нас… но как бы упорно я ни смотрела в сторону, я всё равно не видела ничего, кроме двух мёртвых женщин, прибитых к частоколу по обе стороны дороги, искалеченных и обнажённых донага.