Чтение онлайн

Мой телефон завибрировал от сообщения.

Торн: Ситуация под контролем?

Зандер: Всё чисто.

Торн: Какие–либо осложнения?

Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.

Ни единого раза.

Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.

Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.

Зандер: Нет.

Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.

Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения – тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.

Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…

Всё, что я знаю, – это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым интересным, что со мной случалось за последние годы, и я не готов, чтобы шоу закончилось.

Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.

Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.

Мой терапевт говорит, что у меня нездоровые отношения с сахаром. Она называет это эмоциональной зависимостью. Я называю это топливом для расследования. Настоящее преступление – это количество мармеладных червяков, которое требуется, чтобы не уснуть во время слежки.

Кислота обжигает мой язык, когда я откусываю голову очередному неоновому червяку, кислый шок возвращает моему мозгу внимание. Разные преступления требуют разных конфет.

Мошенничество с банками? Шоколадные зёрна кофе. Коррупция в политике? Мармеладные мишки. Но серийные убийцы, которые расставляют своих жертв, как картины Ренессанса? Это требует ядерного варианта. Очень кислые мармеладные черви.

Объектив камеры с тихим щелчком наводится на сияющие двери Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. В объективе мужчины в сшитых на заказ костюмах перемещаются между роскошными автомобилями и мраморными ступенями, словно акулы, кружащие вокруг добычи.

Где–то за этими дверями скрывается ключ к делу Галерейного Убийцы. Четыре коллекционера произведений искусства, четыре смерти от яда, четыре тела, позирующие, как картины Ренессанса, и ничего, кроме тишины, от полиции Бостона. Но у меня есть предчувствие насчёт этого места.

Мой блокнот шелестит, пока я листаю фотографии с мест преступлений. Восковый труп, уложенный в позу «Сатурн, пожирающий своего сына» год назад. Другой, подражающий «Святому Иоанну Крестителю» четыре месяца назад. Третий, воссоздающий «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» всего несколько недель назад.

И два дня назад – «Давид с головой Голиафа».

Время между убийствами сокращается. Он ускоряется.

В статьях не упоминается то, о чём пресса не знает. Фирменное увечье Галерейного Убийцы. У каждой жертвы мужского пола были отрезаны гениталии и заткнуты им в рот. Зловещее дополнение к художественным композициям, от которого меня каждый раз воротит. Но это та самая деталь, которая связывает все четыре убийства помимо их художественной постановки. Личная подпись убийцы. Или послание.

Серебряная цепочка скользит между моих пальцев, когда они опускаются к медальону у меня на шее. Внутри навсегда улыбаются мои родители, застывшие в возрасте, который я уже превзошла. Папа назвал бы эту слежку безрассудством.

Я называю это обычным вторником.

Я постукиваю ручкой по зубам, изучая фотографии, сделанные в галерее. Убийца придал телу арт–дилера Риверы позу, объединяющую и Давида, и Голиафа. Его голова была частично отделена, но всё ещё держалась, вывернутая под невозможным углом, так что он взирал на собственное мёртвое тело. Глаза жертвы были насильственно раскрыты – принуждены вечно созерцать собственную смерть. Завораживающе.

Полиция не хочет, чтобы общественность узнала, что на свободе серийный убийца. Но я узнаю его, когда вижу.

Пресс–релизы полиции Бостона тщательно избегали связывать убийства между собой. «Изолированный инцидент». «Целенаправленное нападение». «Ограбление, пошедшее не по плану». Я слышала всё это и раньше – ту же самую ложь, которой кормили общественность, когда погибли мои родители. Пиар–машина работает сверхурочно, чтобы не допустить паники.

Я перелистываю страницу к своим заметкам о жертвах. Все – состоятельные коллекционеры произведений искусства с сомнительными методами. Все смерти расположены так, чтобы отражать знаменитые картины.

Я смотрю на внушительный кирпичный фасад Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. План складывается у меня в голове.

Войти, назвать своё имя по записи, получить доступ в зоны для членов клуба. Люди редко задают вопросы тому, кто ведёт себя так, будто ему здесь место. Мой сшитый на заказ блейзер и юбка–карандаш создают идеальную иллюзию профессионализма и состоятельности.

– Голод – враг правосудия, – бормочу я, отправляя в рот маленький пакетик с шоколадными зёрнами кофе. Кофеин и сахар ударяют в кровь, когда я приближаюсь ко входу, мои каблуки отбивают дробь по тротуару.

Я расправляю плечи и направляюсь ко входу, стараясь воспроизвести то, что, я надеюсь, выглядит как уверенная походка. Дверной проём возвышается передо мной, суля ответы по делу Галерейного Убийцы. Двое из четырёх жертв были членами этого эксклюзивного клуба. Именно здесь убийца должен находить свои цели.

Как только я тянусь, чтобы открыть дверь, в проёме возникает мужчина, преграждая мне путь.

– Прошу прощения, я могу вам помочь?

От вида мужчины у меня перехватывает дыхание. Высокий, с тёмными волосами, спадающими на лоб, и глазами настолько ясными, что они кажутся почти прозрачными в свете уличного фонаря – серо–зелёными, меняющими оттенок, когда он наклоняет голову. Его костюм облегает широкие плечи без единой морщинки, отчего мой выглядит так, будто его откопали в ящике для пожертвований.