Чтение онлайн

— Не воображайте, будто вы способны торговаться в этой манере всякий раз, когда я вам не нравлюсь.

— А вы не воображайте, будто сможете каждый раз уйти от меня, просто сделав вид, что стали еще вежливее обычного.

Несколько секунд мы стояли молча.

Потом Дарен отступил на шаг.

— Полчаса, — сказал он.

— Что?

— Вы просили час. Получите полчаса.

Я посмотрела на него и с неожиданной для себя ясностью поняла, что это и есть предел сегодняшней победы. Жалкий. Недостаточный. Но реальный.

— Хорошо, — сказала я.

Он уже повернулся к двери, когда я добавила:

— И вы поедите.

Не оборачиваясь, он ответил:

— Вы поразительно дурно переносите, когда с вами соглашаются.

Дверь закрылась.

Я осталась одна посреди комнаты и только тогда поняла, как сильно свело пальцы.

Даже в уступке он умудрялся оставаться почти невыносимым.

Хуже было другое: сегодня я впервые почувствовала не просто тревогу за его тело.

Тревогу за то, как далеко он уже заходит в эту холодную, безупречную точность — туда, где в нём с каждым разом остаётся всё меньше от живого человека и всё больше от самой магии, которой он так долго себя подчинял. И от того, как трудно становится вернуть его словами, прежде чем это случится снова.

Он вернулся раньше, чем обещал.

И именно это меня испугало.

Не потому что я решила, будто он вдруг начал дорожить моими словами настолько, что готов перестраивать день ради моего душевного покоя.

Нет.

Не шаги — шаги были почти бесшумны. Воздух. Всё тот же короткий, знакомый уже холод, только на этот раз он пришёл раньше самого движения, будто комната сама успела насторожиться до того, как дверь открылась. Потом щёлкнула ручка, и Дарен вошёл, не глядя на меня.

С первого взгляда он выглядел безупречно.

Со второго — неправильно.

Сюртук застегнут, ворот безукоризнен, лицо спокойно. Но это спокойствие стало совсем не человеческим. Не ледяная власть, не аристократическая сдержанность, не дурной характер. И даже не усталость.

Он был слишком точен. Слишком собран. Как будто всё, что обычно делало присутствие живого человека хоть немного текучим — усталость век, случайный жест, неровность вдоха, — сейчас оказалось вычищено подчистую.

— Дарен, — сказала я.

Он остановился.

Не сразу ответил. Только медленно повернул голову, и мне вдруг стало почти физически неприятно от того, насколько пустым казалось это движение. Не мёртвым — нет. В нём было слишком много силы для всего мертвого. Но опасно лишенным той мягкой человеческой инерции, которая обычно успокаивает взгляд.

— Я вернулся, — произнес он.

Голос был ещё ниже, чем утром. Не сиплый. Не сорванный. Почти гладкий от отсутствия лишнего звука, и именно в этой гладкости было что-то страшное.

Я подошла ближе, не давая себе времени на колебание.

— Сядьте.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Он посмотрел на меня так, будто слово само по себе было оскорблением. Но не двинулся.

Я взяла его за запястье.

И только тогда поняла, насколько всё хуже, чем мне показалось сначала.

Кожа не просто холодная. В ней почти не осталось обычного человеческого тепла. Не мертвенный холод — это было бы слишком просто и ложно.

Ощущение, будто под кожей сейчас работает не кровь в привычном ей ритме, а нечто иное: слишком ровное, слишком собранное, слишком далекое от нормального телесного ответа на мир.

— Сядьте, — повторила я уже тише.

— Это пройдёт.

— Я не спросила вашего мнения.

На секунду мне показалось, что он сейчас оттянет руку. Не из злости. Потому что прикосновение в такие моменты, должно быть, ощущается почти невыносимо. Но он не сделал этого. И это было ещё хуже.

Дарен просто стоял, глядя на меня сверху вниз с той странной, почти нечеловеческой ясностью, которая прорывалась в нем всякий раз, когда магии становилось слишком много.

— Вы не понимаете, — сказал он.

И это прозвучало не высокомерно.

Почти честно.

Я вдруг почувствовала очень тихий, очень старый страх — не перед ним, а перед самой ситуацией. Перед тем, что таких состояний уже не должно было быть в живой практике.

Не в таком виде. Не у человека, который потом выходит к людям, принимает решения, держит дом и спокойно пьёт утренний кофе, словно его тело не живет на границе того, что давно пора было оставить в учебниках.

— Тогда объясните потом, — сказала я. — А сейчас — сядьте.

На этот раз он подчинился.

Не потому что уступил.

Потому что, видимо, в эту секунду ему было уже проще опуститься в кресло, чем тратить силы на дальнейшее вертикальное совершенство.

И когда он сел, я впервые за всё это время ощутила не просто тревогу.

Внутренний ужас.

Не театральный. Не женский. Профессиональный — самый тихий и самый гадкий из всех. Тот, который поднимается, когда понимаешь: перед тобой не сбой, не усталость и не чрезмерное усердие. Перед тобой человек, который слишком давно и слишком успешно живёт рядом с практикой, в которой человеческое в нём держится уже не само.

Я опустилась перед ним на колени почти машинально — как делала уже не раз, когда нужно было смотреть руки, считать пульс или заставлять его хотя бы на минуту перестать держать лицо для всего мира. Но сейчас всё было иначе.

Слишком близко. Слишком тихо. Слишком ясно.

Дарен сидел в кресле, чуть запрокинув голову, и глаза его казались светлее обычного — не цветом даже, а выражением. Как будто из них ушло всё то лишнее, что делает взгляд живого человека живым: раздражение, ирония, усталость, тень привычной насмешки. Осталась только внимательность. Холодная, почти непристойно точная.

Я взяла его руку.

Под моей ладонью кожа была гладкой и холодной до того предела, когда телу уже хочется не просто укрыть человека пледом, а вернуть его назад, в более обычное состояние, как возвращают воду с мороза в теплую комнату.

Пальцы у него не дрожали. Конечно, не дрожали. В таком состоянии он был бы скорее безупречнее, чем обычно, чем позволил бы себе слабую человеческую неточность.

— Смотрите на меня, — сказала я.

Он и так смотрел.

Не мигая лишний раз. Не отвлекаясь. Слишком хорошо.