Чтение онлайн

— Тэа.

Моё имя прозвучало неожиданно ровно.

Я подавила желание зажмуриться.

Вот это и было самым страшным: не излом, не крик, не боль.

Спокойствие. То, как тонко магия обтачивала его до состояния, в котором он делался почти прекрасным в своей невозможной собранности. Как статуя, если бы статуя умела дышать и отвечать тебе шёпотом.

— Не говорите, — сказала я.

— Вы всегда очень щедры на запреты.

— А вы — на дурные идеи.

Он почти улыбнулся.

Почти — и от этого по спине у меня прошёл холод. Потому что даже эта тень привычной дареновской усмешки выглядела сейчас иначе: чище, суше, лишенной того грубого человеческого тепла, которое обычно всё-таки присутствовало в нём, как ни старательно он его прятал.

Я подняла вторую руку к его шее, не касаясь сразу, а только чувствуя ладонью воздух у кожи. Так и есть. Холод от него шёл не только по рукам.

Вокруг самой линии горла стояла тонкая, почти неощутимая напряжённость поля — не та, в которую можно лезть чарами, а та, которую чувствуешь телом, когда рядом что-то слишком плотно удерживает форму.

Он закрыл глаза на секунду.

Всего на секунду.

И этого оказалось достаточно, чтобы я увидела то, что не показывают при свете ламп, в сюртуке и под взглядом на публику: цену усилия. Не слабость — никогда не слабость. Усилие, с которым человек продолжает быть человеком.

— Дарен, — сказала я очень тихо. — Что было на встрече?

— Ничего... нового.

Пауза между словами вышла слишком короткой для обычной усталости и слишком длинной для его привычного контроля.

Он не терял мысль. Он будто проталкивал речь через что-то, что уже не совсем принадлежало телу.

— Вы не должны были идти.

— Я пошёл.

— Это я уже заметила.

Мои пальцы всё ещё держали его запястье. И в этот момент я поняла вещь, от которой внутри стало почти тошно.

Город боялся его не потому, что видел правду. Город боялся красивой тени. А правда была здесь: в этом кресле, в этой почти слишком точной неподвижности, в человеке, который уже так давно платил собой, что сам перестал считать это чем-то неправильным.

Я всегда думала, что привыкну видеть подобное спокойнее.

Неправда.

К такому не привыкают. Просто учатся молчать лучше.

— Дышите глубже, — сказала я.

— Приказываете?

— Да.

Он открыл глаза.

И впервые за весь день в них мелькнуло что-то не магическое, не архимагическое, не выточенное силой до блеска.

Живое раздражение.

Я едва не улыбнулась от облегчения.

Господи. До чего мы дошли, если я чувствую почти нежность к мужчине только потому, что он снова способен раздражаться как человек.

Магией я не полезла.

Мы оба знали почему.

В его случае любое лишнее вмешательство в поле сейчас только усилило бы то, от чего я пыталась вернуть его обратно.

Оставались руки. Голос. Вода. Тепло. Ритм дыхания. Всё то простое и почти унизительно человеческое, чем обычно приходится заниматься, когда перед тобой не красивый случай из трактата, а живой человек, зашедший слишком далеко туда, где трактаты давно уже бессильны.

— Снимите сюртук, — сказала я.

Он посмотрел на меня с почти прозрачной вежливостью.

— Какая неожиданная развязка.

— Милорд.

— Уже снимаю.

Движение было безупречно точным. Даже сейчас. И именно это действовало на нервы сильнее, чем если бы он шатался или едва держался в кресле. Он не выпадал из формы — он уходил в неё слишком глубоко.

Я забрала сюртук, бросила на спинку соседнего кресла, потом, не спрашивая, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и ещё одну ниже.

Пальцы были теплыми. Его кожа — почти нет.

Я делала всё быстро, по делу, и всё равно тело предало меня уже тем, что слишком хорошо помнило его шею, его ворот, тот сухой холод под пальцами, который в последнее время стал моей отдельной, почти неприличной памятью.

— Воды, — сказала я.

На столике уже стоял графин. Я налила, подала стакан, и Дарен взял его без спора. Выпил половину, остановился, потом допил до конца, не сводя с меня глаз.

— Ещё.

— Вы решили, что если будете распоряжаться достаточно уверенно, я приму это за мягкость?

— Я решила, что если вы сейчас продолжите разговаривать, то мне придётся вылить на вас графин целиком.

Уголок его рта дернулся.

Вот и ещё одна человеческая трещина.

Я подложила ему под руки тёплую ткань, смоченную водой. Не компресс даже — просто способ вернуть телу самый простой ориентир: живое тепло извне, не магическое, не требующее ничего, кроме способности не оттолкнуть его сразу.

Он закрыл глаза.

Не надолго.

И всё же достаточно, чтобы я увидела, как в лице спадает это чрезмерное совершенство. Не полностью. Но уже заметно. Слишком точная линия рта стала чуть мягче. Плечи — чуть тяжелее. Пальцы — чуть менее чужими.

— Так лучше, — сказала я, скорее себе.

— Вы звучите почти удивленно.

— Я и есть удивленная.

— Чем?

— Тем, что вы до сих пор позволяете себе возвращаться.

Он открыл глаза.

Тишина между нами после этой фразы стала густой, как воздух перед грозой.

Потому что это была уже не медицинская реплика. И не осторожная. Слишком близкая к сути.

Я прикусила язык почти сразу, но поздно.

Дарен смотрел на меня долго, не моргая, и я впервые за всё время увидела в его взгляде не просто усталость или раздражение, а нечто куда опаснее — обнаженное знание о том, что я всё-таки вижу его слишком глубоко.

— Вы очень далеко заходите, Тэа, — сказал он наконец.

Голос уже был хуже. Ниже. Шершавее. Человечнее.

Я почти выдохнула от облегчения и в ту же секунду возненавидела себя за это.

— Вы тоже, — ответила я. — Только вы это делаете уже очень давно.

Он не отвел взгляда.

Я тоже.

И вдруг стало ясно, что мы уже давно находимся не в схеме “целитель — пациент”.

Эта схема не выдерживает, когда ты стоишь перед мужчиной на коленях, держишь его руки в тепле и говоришь ему правду слишком тихо, слишком близко и без права на прежнюю дистанцию.

Только вслух это пока произносить было нельзя.

Ни ему.

Ни мне.

Первая трещина появилась в его голосе.