Чтение онлайн

Не в том смысле, что он сорвался или стал громче — Дарен, кажется, даже в бреду сумел бы оставаться сдержанным. Но в какой-то момент, пока я сидела перед ним, меняя теплую ткань на руках и заставляя его пить воду маленькими глотками, он вдруг перестал подбирать слова так тщательно, как подбирал их всегда. И это оказалось страшнее любого срыва.

— Вы ненавидите меня, — сказал он.

Я подняла голову.

— Это новое наблюдение?

— Старое. Просто раньше не было повода произнести.

— Я вас не ненавижу.

— Тогда вам странно везёт с выражением лица.

Он сказал это почти лениво, но под ленцой я уже слышала то, что раньше пряталось глубже: усталую честность человека, которому сейчас слишком дорого обходится привычная броня.

Я выпрямилась, все еще удерживая его запястье в ладони.

— Я ненавижу то, как вы с собой обращаетесь.

— Очень лестное разделение.

— Оно точное.

— Точность — это, кажется, моя привилегия.

— Нет, милорд. В этом доме я, к несчастью, тоже научилась.

Он замолчал.

Потом, глядя не на меня, а куда-то в огонь, сказал:

— Вы думаете, это вопрос дурного обращения.

Не вопрос. Не спор.

Почти усталая констатация.

И у меня по спине снова прошёл тот самый тихий холод, который каждый раз поднимался, когда Дарен говорил со мной не как архимаг, не как хозяин дома, а как мужчина, случайно соскользнувший мимо собственной роли.

— А что это? — спросила я.

Он помолчал.

Я ждала.

За окном шёл дождь. В камине оседали поленья. Где-то в коридоре скрипнула половица и тут же стихла. Дом знал, когда нельзя шуметь.

— Привычка, — сказал он наконец.

Я почти рассмеялась от злости.

— Это уже давно не привычка.

— Нет. — он всё ещё смотрел в огонь. — Именно привычка. Сначала делать. Потом собирать последствия. Потом делать снова. Через какое-то время разницы уже не остаётся.

Я почувствовала, как пальцы сами крепче сжали его запястье.

— Для вас, может быть.

— Для всех, Тэа.

Теперь он посмотрел на меня.

И вот тут я поняла, насколько опасно мы оба подошли к краю.

Потому что в его взгляде не было позы. Не было красивого мужского страдания, которым так любят кормить женщин плохие книги. Была только жёсткая, давно прожитая правда: он не романтизировал свою цену. Он просто перестал отделять её от самого способа жить.

— Это вас не спасает, — сказала я.

— Я не просил о спасении.

— Хорошо. Тогда не смейте хотя бы называть это естественным.

На последнем слове голос у меня дрогнул сильнее, чем я хотела.

Дарен это услышал. Конечно услышал.

И, кажется, именно эта крошечная дрожь оказалась для него важнее всех моих красивых медицинских выводов за последние недели. Он посмотрел на меня дольше, чем следовало, а потом очень тихо, почти беззвучно спросил:

— Вас это так задевает?

Я открыла рот — и не сразу нашла ответ.

Не потому что не знала.

Потому что знала слишком хорошо.

Меня задевали не симптомы. Не его руки. Не даже то, как далеко он научился заходить в магию и возвращаться обратно.

Меня задевало, что он говорит об этом как о погоде. Как о чем-то, что давно уже не заслуживает ни спора, ни ярости, ни даже удивления.

— Да, — сказала я наконец.

Одно короткое слово.

И в этой секунде между нами произошло нечто хуже откровенности.

Правда.

Не вся. Но достаточно, чтобы потом уже нельзя было притворяться, будто мы говорим только о режиме, настоях и его дурном нраве.

После этого мы долго молчали.

Неловкость предполагает возможность отвлечься, сбежать в приличную тему, сделать вид, что ничего особенного не произошло. Здесь же всё было уже слишком ясно. Сказанное осталось между нами как тёплый металл: не обжигает, если не трогать, но и забыть о нём невозможно.

Дарен сидел в кресле, чуть опустив голову, и теперь в нём снова проступало больше человека. Не мягкость — до нее было далеко. Но обычная тяжесть тела, нормальная усталость век, хрипотца в голосе. Пугающая безупречность схлынула, как вода после прилива, оставив на месте мужчину, которого теперь хотелось не лечить даже, а просто не выпускать обратно в тот ледяной, слишком точный слой, где он переставал быть человеком в полном смысле этого слова.

Я поймала себя на этой мысли и почти зло отвернулась.

Вот именно этого я и не должна была чувствовать.

Не с ним. Не в этом доме. Не там, где всё ещё должно было оставаться только работой.

Но телу было всё равно. Оно уже успело запомнить его слишком близко — руки, голос, паузы, холод кожи. И это было хуже любой мысли.

— Вы можете идти, — сказал Дарен спустя некоторое время.

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он слабо усмехнулся.

— Как быстро вы нашли универсальный ответ.

— Как быстро вы начали на него рассчитывать.

Он поднял глаза.

На этот раз в них не было ни обычной холодной насмешки, ни той страшной точности, которая сегодня днём почти заставила меня почувствовать себя рядом с чем-то иным, а не просто с человеком. Только усталость и внимательность. Человеческая, почти незащищённая.

— Тэа, — сказал он тихо, — Вы не обязаны сидеть здесь до ночи.

— А вы не обязаны каждый раз делать вид, что хотите, чтобы я ушла.

На это он не ответил.

И именно молчание снова всё сказало за него.

Я взяла со стола чистую ткань, смочила её, подала ему. Он принял.

Потом ещё воду.

Потом настой — без спора, без попытки уколоть, без привычной холодной защиты. Не покорно. Просто так, как принимают уже не только необходимость, но и присутствие человека рядом в этой необходимости.

Я сидела на низком табурете у его кресла и вдруг поняла, насколько странной стала сама геометрия между нами. Если бы кто-то вошёл сейчас в комнату, он увидел бы хозяина дома и его личного целителя. Всё прилично. Всё в рамках. Всё объяснимо. И всё это было бы неправдой.