Чтение онлайн

Я подошла ближе, но так, чтобы не вторгаться в его пространство, но оставаться в зоне видимости.

— И что же им было нужно?

Дарен чуть усмехнулся.

Криво, без веселья.

— Чтобы я перестал думать о магии как о ремесле с пределами. И начал думать о ней как о том, что должно проходить через меня без остатка.

Я молчала.

Потому что на такую фразу отвечать сразу — значит либо соврать, либо начать говорить слишком близко к правде.

Он допил настой, поставил стакан на подоконник и продолжил уже суше:

— Надо признать, академический минимум я сдал без труда. Диплом получил раньше многих однокурсников.

Я посмотрела на его профиль.

На сухую линию скулы. На темные волосы у виска. На руку, лежащую на подоконнике — длинные пальцы, тонкая тень сосудов под кожей, вся та страшная красота, которая в нём каждый раз оказывалась почти невыносимой именно потому, что не выглядела уродством.

— А вы? — спросила я.

Он повернул голову.

— Что “я”?

— Вы остались довольны?

На секунду мне показалось, что он не ответит. Потом он произнёс совсем тихо:

— В моём случае речь шла не о том, чтобы я остался доволен.

Я стиснула пальцы за спиной.

Вот оно. Не признание. Не жалоба. Но, пожалуй, куда хуже. Потому что в этой фразе не было красивого страдания. Только сухая взрослая правда мужчины, который слишком рано понял, что ему никто не собирался давать выбор между силой и собой.

— А я хотела стать целителем с детства, — сказала я раньше, чем успела решить, стоит ли это говорить.

Он посмотрел на меня уже иначе.

— Да?

— Мать умерла от горячки. У нас не было денег на хорошего врача. Потом я очень долго думала, что если научусь, если стану достаточно умной, достаточно упрямой, если разовью в себе хотя бы какой-то резерв, то это будет иметь смысл.

Дарен не отвел взгляда.

— “Хотя бы какой-то” звучит оскорбительно для женщины, которая за несколько недель перестроила мой дом.

— Ваш дом — не показатель. У меня маленький резерв. Для больницы — достаточно. Для великих чудес — нет.

— И всё же вы здесь.

— Да. — я посмотрела на его руки. — И всё же я здесь.

Некоторое время мы молчали.

Потом он сказал:

— Значит, вы сами этого хотели.

— Да.

Он кивнул, будто именно это и было для него главным.

— Это многое меняет.

— Для вас?

Дарен отвёл взгляд к окну.

— Для меня хотеть и с юности учиться тому, как всё глубже пускать магию в себя, — разные вещи, Тэа. В одном случае человек идёт туда сам. В другом его слишком рано убеждают, что другого пути для него просто нет.

Он снова повернулся к окну.

***

Я, наверное, тоже дала трещину в тот вечер.

Не в словах — словами я ещё вполне держалась.

В голосе. В том, как слишком быстро подошла, когда он, поставив пустой стакан, на мгновение зажмурился и чуть сильнее уперся ладонью в подоконник. Любой другой, кто не знал Дарена так близко, как знала его я теперь, ничего бы не заметил. Но мне хватило этого маленького движения, чтобы сердце неприятно ударило в рёбра.

— Сядьте, — сказала я.

— Не начинайте.

— Уже начала.

Он выдохнул через нос, почти беззвучно, и всё же подчинился.

Отошёл от окна, сел в кресло у камина, откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Не сдаваясь. Никогда не сдаваясь. Просто позволяя себе ту степень неподвижности, которую обычно прятал слишком тщательно, чтобы она досталась даже мне.

Я подошла, опустилась перед ним и взяла его руку.

Кожа была не такой холодной, как в плохие часы, но слишком сухой и слишком прохладной для тёплой комнаты. Я сменила ткань на свежую, теплую, обернула ею его пальцы и вдруг поймала себя на том, что делаю это не только аккуратно — почти бережно.

Вот этого уже нельзя было не заметить.

— Вы сейчас сердитесь на меня или на себя? — спросил Дарен, не открывая глаз.

— С чего вы взяли, что я сержусь?

— Потому что, когда вы тревожитесь, ваш голос становится тише. А когда злитесь — руки мягче.

Я замерла.

Очень ненадолго. Но он уловил и это.

Конечно, уловил.

— Как интересно, — сказала я сухо. — Вы, выходит, тоже давно за мной наблюдаете.

Он открыл глаза.

— Это несложно, Тэа.

— Неправда. Я человек сложный и неблагодарный.

— Да. — уголок его рта дрогнул. — Именно поэтому.

Я опустила взгляд на его руку в моих ладонях.

Дарен видел, как я на него смотрю.

Видел, как меняется мой голос.

Видел, где я перестаю быть только целителем и становлюсь женщиной, которой больно.

И, вместо того чтобы немедленно оттолкнуть, почему-то продолжал сидеть здесь, позволяя мне держать его руки в тепле, как будто мы оба уже слишком поздно спохватились.

— Не делайте этого, — сказала я тихо.

— Чего именно?

— Не замечайте слишком много.

Он посмотрел на меня так долго, что я почти пожалела о своих словах.

— Это, — произнёс Дарен наконец, — Несколько запоздалая просьба.

Я резко отвела взгляд к огню.

Пламя горело ровно, мягко, без треска.

В комнате пахло сухим деревом, настоем и дождём из приоткрытой форточки. Всё было слишком тихо. Слишком собрано. Слишком похоже на место, где еще можно удержать приличную форму, если перестать смотреть друг другу в лицо.

— Вам нужно отдыхать, — сказала я.

— Это и есть ваш профессиональный взгляд?

— Нет. Это и есть проблема.

Он ничего не ответил.

Только смотрел.

И в этот момент мне стало совершенно ясно: обоюдное натяжение уже не прячется между нами. Мы оба ощущаем его, просто пока делаем вид, будто приличие способно что-то отсрочить.

Когда тишина стала слишком плотной, чтобы и дальше делать вид, будто в ней нет ничего лишнего, я всё-таки поднялась, поправила на столике флакон и собиралась пожелать ему спокойной ночи тем сухим голосом, который хотя бы в такие минуты спасал от полной честности.