Между ними. Тайфун
Шрифт:
Я смотрел, как Мила играла, как вскидывала то на меня, то на Мирку свои нереальные медовые глазки, взмахивала ресничками… И охреневал от того, что происходило у меня внутри.
В какой-то момент ушло раздражение на Мирку, на то, что он, скот такой, мешает тут сидит, и вообще имеет на рыжую девчонку свои, вполне читаемые планы.
Это странно, но я стал его черные наглые до беспредела взгляды на Милу воспринимать, как что-то типа игры. Союзнической. Такой вот порочной, страшноватой игры, результатом которой будет сладкий и тоже донельзя порочный приз.
Она.
Рыжая Мила.
И то, что сама она, похоже, вообще не врубалась в ситуацию, не понимала, что происходит, или, если понимала, то явно не во всей полноте, добавляло в игру дополнительных огненных красок. Адреналин шкалил так, что думать невозможно было.
Руки тряслись, а смотреть на нее я банально боялся. Себя боялся. Того, что засмотрюсь и потеряю контроль.
Моргну, а глаза открою, уже когда она подо мной будет.
В моих руках.
И взгляд ее, рыжий, испуганный, медово потемнеет от осознания того, с чем она тут так легкомысленно играла.
Офигенное, крышесносное ощущение!
И я, ловя пристальные азартные взгляды Мирки на Милу, понимал, что он со мной на одной волне. Как собрат по охоте. Той охоте, где добычу можно будет поделить. По-братски.
Так, чтоб нам обоим хватило.
Красная хмарь, поселившаяся в башке от одной этой пошлой, развратной мысли, никак не хотела уходить, и я злился и на это еще дополнительно.
Пытался вытрясти ее оттуда, вспомнить, что я — нормальный человек, меня мама правильно воспитывала, блядь! В уважении к женщине! Да я ни с одной девочкой даже в сексе особо не жестил! И уж тем более, не задумывался о всяких извращениях, типа, поделить ее с кем-то.
Нет, фильмы всякие для расслабления после тяжелого трудового дня, с участием двух девочек и одного парня, я смотрел, конечно. А кто не смотрел? Но это другое! Там две девочки… Как в той пословице, что лучше одной женщины в постели может быть только две женщины в постели…
А вот в противоположную сторону меня не тянуло никогда.
Даже интереса не возникало.
А тут…
Блядь…
Так не вовремя меня это шарахнуло в голову! Так некстати!
И надо бы остановить просто все, отправить Милу спать, от греха подальше. И от нас с Миркой, озабоченных уродов, тоже.
Но сил на это нет.
Никаких сил, блядь, нет!
И игра эта выматывающая, и взгляды Милы то на меня, то на Мирку… Я же вижу интерес! Я же не дебил!
И то, что она играть согласилась…
Но она и играет…
И, скорее всего, реально нихрена не понимает, в какой опасности сейчас. И я, как нормальный человек, как нормальный мужчина, как представитель закона, в конце концов…
— Проиграла… — Мила растерянно вскидывает на меня свои рыжие медовые глазки. И меня торкает так, что в голове мутнеет!
Пока я пытаюсь проморгаться и раздышаться, чернявый утырок Мирка выкатывает свое, нихуя не неожиданное, само собой, желание!
И я не нахожу в себе сил противостоять.
Словами — могу.
И даже делаю вид, что я весь правильный, и надо соблюдать… Соблюдать… Чего там соблюдать надо???
А Мила перегибается к Мирке, опирается на кулачки в матрас и целует.
Целует его!
Неумело, словно никогда раньше… Обхватывает губами его губы… Я вижу каждую деталь.
Я превратился в горящий недвижимый манекен.
Я могу лишь смотреть и гореть.
Смотреть, как мой школьный приятель, зарычав, перехватывает у неумелой девчонки инициативу, как сграбастывает ее своими лапами, впивается в испуганно распахнутый рот грубо и жестко.
Не жалея.
У него, похоже, тоже нервы все полопались со звоном.
Как и у меня.
В ушах этот звон отдается, словно сердечный ритм, бьет, бьет, бьет…
Пальчики Милы, растерянные, тонкие, на голых плечах Мирки. Рыжая коса падает за спину, волосы золотятся в неверном свете… Румянец лихорадочный.
Веснушки на носу…
И сладость, такая покорная сладость во всей позе…
Блядь…
— Сюда дай!
Это не мой голос. Я так не могу говорить. Я даже в мыслях так…
Мгновение, распахнутые широко-широко рыжие глаза, ресницы темные — веером, натертые розовые губы, тихий вздох мне в губы… И обрушившаяся на меня сладость. Медовая, течет, захлебываюсь в ней, умираю от кайфа! Не могу остановиться, не могу, блядь! Это что-то потустороннее… Что-то нереальное…
Огонь, в котором я горю, перекидывается на нее, отзывается, и Мила — словно пламя в моих лапах, гнется и обжигает. И мне так сладко касаться ее, гладить, трогать бесконечно, что даже больно. И боль эта — сладкая!
— Охуел… Оставь мне чуть-чуть… — голос Мирки не диссонирует с нашим огнем, а дополняет его, вносит ту самую, безумно-развратную ноту, превращающую неожиданность в закономерность.
И я делюсь.
Делюсь своим огнем, своей добычей, вкусной до дрожи, отдаю ее опять Мирке, но рук не убираю. Не могу убрать! Не в моих это силах!
Трогаю ее, глажу, зарываю пальцы в рыжее золото волос, тяну опять на себя, забирая Милу от школьного приятеля и разворачивая к себе опять.
В ее глазах — ни проблеска разума. Как, наверно, и в наших.
Мы больные все тут.
Мы просто с ума сошли.
Все втроем.
И клянусь, если кто-то попытается наше безумие сейчас полечить… У меня нет с собой оружия, но кулака хватит.
Трещит одежда, свитер Милы улетает, к херам, куда-то далеко, и я не знаю, кто его стащил с нее, Мирка или я.
Знаю только, что хотели мы этого оба.
Под свитером — футболка. И белья нет. А грудь с острыми сосками прямо манит. Мы с Миркой залипаем на этом совершенно потрясающем зрелище, как два гребанных извращенца-вуайериста перед статуей Венеры в Эрмитаже, или где она там стоит…
Секунды в голове со звоном, тем самым, что в ушах отдается, отщелкивают последние мгновения. Не адекватности, нет. Адекватности давно уже между нами не найти.
Просто… Перехода за грань. Он будет, этот переход. И мы это знаем. А секунды… Одна… Две… Три…
И тут Мила, всхлипнув и пугливо закрыв грудь руками, стремительно вскакивает и уносится в туалет!
А мы с Миркой остаемся сидеть и смотреть на смятое место на матрасе, где она только что сидела.
Моргаем, не веря, что ее тут уже нет. И у меня перед глазами она все еще здесь: рыжая, зацелованная, розовая, и грудь с острыми, натягивающими тонкую ткань сосками… Вот она, моя. Только-только моя была! И должна быть моей! Моей!