Чтение онлайн

Испанские галеры

Когда Испания заключила мир с Францией, старина "Неутомимый" стоял на якоре в Кадисской бухте. Хорнблоуэру случилось в тот день нести вахту, поэтому он оказался первым, кто сообщил лейтенанту Чэдду о приближении восьмивесельной пинасы с красно-желтым испанским флагом над кормой. В подзорную трубу Чэдд разглядел золото эполет и высокую шляпу пассажира пинасы и сразу же отдал приказ выстроить почетный караул морской пехоты для достойной встречи капитана военно-морского флота союзной нации. Вовремя предупрежденный Пеллью успел облачиться в свой парадный мундир и лично встретил высокого гостя у трапа. Именно там и состоялась их краткая беседа. Испанец вежливо поклонился и передал английскому капитану запечатанный конверт.

– Идите сюда, м-р Хорнблоуэр, - позвал Пеллью, вертя конверт в руках и не торопясь его вскрыть, - и поговорите с этим джентльменом по-французски. Скажите ему, что я приглашаю его выпить бокал вина в моей каюте.

Испанец отвесил еще один церемонный поклон, но от приглашения отказался и потребовал, чтобы капитан немедленно вскрыл конверт. Пеллью сломал печати и начал читать, поминутно спотыкаясь на французских фразах. В конце концов он протянул послание Хорнблоуэру.

– Прочтите и скажите мне, правильно ли я понял, что эти даго* [Даго презрительная кличка испанцев и португальцев.] заключили мир с лягушатниками?

Хорнблоуэр с трудом продрался сквозь двенадцать строк цветистых комплиментов, адресованных Его Высокопревосходительством герцогом Белчитским, грандом Испании первого класса и обладателем еще восемнадцати не менее громких титулов, генерал-губернатором Андалузии, "прославленному и благороднейшему из всех капитанов сэру Эдуарду Пеллью, рыцарю и кавалеру ордена Бани". Второй параграф был много короче и содержал уведомление о заключении мира между двумя державами, третий же почти в точности повторял первый и тоже не нес никакой полезной информации.

– Так точно, сэр, - подтвердил Хорнблоуэр.
– Больше здесь ничего нет.

Но оказалось, что у испанского капитана есть еще и устное дополнение к посланию, которое он поспешил изложить.

– Передайте, пожалуйста, вашему капитану, - обратился он к Хорнблоуэру на обычном для испанцев франко-испанском жаргоне, который в Испании считается за французский, - что в качестве нейтральной державы Испания имеет теперь другой статус и готова защищать его всеми доступными ей средствами. Ваш фрегат находится в гавани уже двадцать четыре часа. Через шесть часов батареи форта Панталес получат приказ открыть огонь, если к тому времени вы все еще будете находиться в пределах досягаемости пушек форта.

Хорнблоуэр перевел это оскорбительное требование, даже не пытаясь смягчить выражения. Пеллью внимательно слушал и с каждым словом приходил во все большую ярость. Даже глубокий загар не смог скрыть его побелевшего от гнева лица.

– Скажи ему...
– начал он, но тут же остановился.
– Да будь я проклят, если позволю этому даго заметить, что он вывел меня из себя!

Он приложил к животу свою треуголку и отвесил испанцу такой же глубокий и церемонный поклон, как и тот, затем повернулся к Хорнблоуэру.

– Скажи ему, что я очень доволен полученным посланием. Скажи ему, что я глубоко скорблю о нашем с ним скором расставании и надеюсь, что между нами сохранится навеки нежная дружба, независимо от отношений наших двух стран. Скажи ему, а черт побери, Хорнблоуэр, скажи ему что хочешь, по своему разумению, ты ведь умный парень, Хорнблоуэр! И сделай так, чтобы он поскорей отсюда убрался. Проводим его с почестями. Караул! К трапу! Барабанщики, к трапу!

Хорнблоуэр поспешно осыпал гостя всеми возможными комплиментами, которые только смог придумать. При каждой его фразе оба капитана обменивались поклонами, при чем испанец каждый раз пятился на шаг назад, а Пеллью продвигался на шаг вперед. Как только гость допятился до трапа, ударили барабаны, морские пехотинцы отдали честь, боцмана засвистели в дудки, да так громко, что у испанца голова пошла кругом. Когда испанец спустился по трапу в свою пинасу, Пеллью резко отвернулся, яростно нахлобучил треуголку и обратился к старшему помощнику м-ру Экклзу.

– М-р Экклз, с вашего позволения я хотел бы сняться с якоря через час.

Не сказав больше ни слова, он свирепо протопал по палубе и скрылся из виду, отправившись, очевидно, в свою каюту, чтобы в одиночестве вновь обрести утраченное душевное равновесие.

Матросы разбежались по вантам и реям - ставить паруса, а скрежет кабестана свидетельствовал о вытягиваемом якоре. Хорнблоуэр стоял у трапа рядом с корабельным плотником м-ром Уэльсом и любовался в последний раз белыми домиками на набережной одного из красивейших городов мира.

– Я два раза побывал на берегу, - рассказывал Уэльс.
– Вино здесь неплохое, прямо скажем, отличное вино! Но никогда не пейте местный бренди, м-р Хорнблоуэр, Боже вас упаси от этого. Яд! Чистый яд! Ха! Да у нас, кажется, будет почетный эскорт, как я погляжу.

В гавань со стороны моря вошли два новых судна. В их длинных узких корпусах было что-то хищное. Они шли прямо на фрегат. При виде этих кораблей Хорнблоуэр не смог удержаться от возгласа удивления. Приближающиеся суда были самыми настоящими галерами с рядами весел вдоль бортов. Эти весла ритмично вздымались и опускались, влажно поблескивая на солнце. Зрелище было потрясающим, особенно когда сразу сотня весел одновременно поднималась и опускалась в воду. Хорнблоуэр вспомнил строфу из одного древнеримского поэта, которую ему довелось переводить в школьные годы. Тогда он был поражен открытием, что "белые крылья" кораблей - на самом деле весла военных галер римлян. Теперь эта поэтическая метафора стала ему понятна до конца: даже чайка в полете, которую Хорнблоуэр привык считать идеалом в совершенстве и грации движений, не была столь прекрасной, как эти галеры. Они были невообразимо длинны для столь узкого корпуса и опасно низко сидели в воде. На коротких наклонных мачтах галер не было и следа парусов. Носы ярко блестели позолотой, на мачтах развевались красные с золотом испанские флаги. Вверх - вниз, вверх - вниз - работали весла в неменяющемся ритме. Каждое весло при очередном гребке описывало одну и ту же траекторию, не отклоняясь ни на дюйм. На носу каждой галеры Хорнблоуэр заметил два длинных орудия.

– Двадцать четыре фунта, - поспешил просветить его Уэльс.
– Если эти акулы поймают тебя в штиль, - разнесут на кусочки так, что и глазом не успеешь моргнуть. Подберутся с кормы и расстреляют в упор, а ты и ответить не можешь! Ну а потом... Эх, даже турецкая тюрьма лучше испанской, можешь мне поверить, сынок.

Легко и грациозно, соблюдая интервал с точностью до дюйма, галеры прошли по левому борту "Неутомимого". Желая соблюсти этикет, офицеры фрегата под барабанный бой и свистки боцманских дудок салютовали испанскому флагу. Капитан и офицеры галер ответили тем же.

– Как-то все-таки неправильно салютовать этим акулам, будто они такие же фрегаты, как и мы, - посетовал Уэльс.
– А как вы думаете, м-р Хорнблоуэр?

Когда ведущая галера поравнялась с бушпритом "Неутомимого", весла ее правого борта застыли в воздухе и оставались в этом положении, пока галера не завершила поворот, проделав его практически на одном месте, несмотря на свою длину. Со стороны галеры дул слабый ветер, который донес до ноздрей Хорнблоуэра ужасающую вонь. Но он не один почувствовал этот омерзительный запах: повсюду на палубе фрегата матросы громкими криками выражали свое негодование.

– Они все так смердят, - пояснил Уэльс.
– Сами посудите, м-р Хорнблоуэр, - по четыре человека на каждое весло, да по пятьдесят весел с каждого борта, итого четыре сотни галерных рабов. И все прикованы к своим скамьям. Если парень попадает на галеру гребцом, его приковывают навсегда. Раскуют его только после того, как он помрет, да и тогда не видать ему христианского погребения - швырнут рыбам. Время от времени, когда гребцы отдыхают, часть нечистот смывают шлангом, но такое случается нечасто, потому что в команде одни даго, да и тех немного.