Чтение онлайн

крестьянах, кормильцах общества: “Вся земля от царя и до простых людей тех труды

питаема”.

510

Писатель-публицист Иван Пересветов ратует за “воинников” — дворян,

состоящих на царской службе. Выделять их, говорил автор, нужно не по знатности, а

по их личным качествам ума и характера, поскольку “воинником царь силен и

славен” [282, с. 177]. Его острый взгляд на современность вылился в горькую

критику вельмож, которые за взятки освобождали “татей и разбойников”, обирали

государство, не заботились о войске и доносили друг на друга (“сипели друг на

друга яко змии”). Пересветов рисует образ государя, который должен быть грозен и

справедлив: “Не мочно царю без грозы быти; как конь под царем без узды, тако и

царство без грозы” [там же, с. 153]. (Заметим в скобках, что истинная личность

Ивана Пересветова неизвестна до сих пор, историческая наука располагает лишь

разного рода предположениями, вплоть до того, что под этим псевдонимом

скрывался сам царь Иван Васильевич).

Особое место в письменных памятниках того

времени занимает переписка князя Андрея Курбского

(1528—1583) с Иваном Грозным, в которой сила и

независимость характеров этих людей проявились во

всей непосредственности и полноте. Курбский

упрекает царя в том, что он “воевод, от бога данных”,

“различным смертем предал” “и победоносную,

святую кровь их во церквах божиих, во владыческих

торжествах, пролиял еси и мученическими их

кровьми праги церковные обагрил”,

“и на

доброхотных твоих и душу за тя полагающих

Неизвестный художник.

неслыханныя мучения, и гонения, и смерти умыслил

Иван IV.

еси”. Он говорит и о собственных обидах: “Коего зла

Портрет на дереве.

и гонения от тебя не претерпех! И коих бед и напастей

XVI—нач. XVII века

на мя не подвига еси! и коих лжеплетений презлых на

мя не возвел еси! А приключившимися от тебя разные беды по ряду, за множеством

их, не могу ныне изрещи, и понеже горестию еще души моей объят бых” [102, с.

258, 259]. Отповедь Ивана Грозного столь же гневна, сколь жестока: “И еже воевод

своих различными смертьми расторгали есмя, — а божию помощью имеем у себя

воевод множество и опричь вас, изменников. А жаловати есмя своих холопей

вольны, а и казнить вольны же есмя... А мук и гонений и смертей многообразных ни

на кого не умышливали есмя; а еже о изменах и черодействе воспомянул еси,— ино

таких собак везде казнят...” [там же]. Уже в этих коротких цитатах даже без перевода

можно уловить накал страстей, значительность столкновения людей, каждый из

которых чувствует себя сильной личностью, независимо от того, облечен он властью

или нет. Вера Курбского в силу разума, силу убеждения соответствуют

возрожденческому пониманию роли и места человека в мире, его личного

достоинства.

Наиболее заметно гуманистические тенденции Возрождения проявляются в

искусстве XV—XVI веков.

511

§ 3 Искусство и гуманизм

Новый взгляд на человека и его место в мире породил и новый стиль в разных

видах искусства. Лихачев выделяет в литературе того времени два стиля: один,

экспрессивный, он связывает с динамичным творчеством Феофана Грека, другой —

“стиль сдержанной эмоциональности” — с Андреем Рублевым и Дионисием (ок.

1440 — после 1502/1503), последователем рублевской

школы.

Экспрессивный стиль, насыщенный сильными

страстями, крайностями, в которых добро и зло

взаимоисключают друг друга, представлен Епифанием

Премудрым (? — между 1418/1422), описавшим житие

Сергия Радонежского. В его изложении святой настолько

благочестив, что еще будучи младенцем не хотел вкушать

материнского молока, если мать перед этим ела мясную

пищу. Крещение младенца, его каждое действие

сопровождаются разными чудесами, а его жизнь полна

смирения, забот о ближних своих. “Преподобный Сергий

всякую нужду, тесноту и скудость терпел с благодарением,

ожидая от Бога богатых милостей. И случалось иногда

Феофан Грек. Ной.

искушение, поскольку с искушением бывает и милость

Фреска церкви Спаса-

Божия: иногда не доставало хлеба и соли у игумена, да и

Преображения на

Ильине улице в

во всем монастыре было мало еды. Но заповедь

Новгороде. 1378 год

преподобного игумена ко всей братии была такова: если

получится такое искушение, что хлеба не хватит и мало

будет еды, то не ходить ради этого из монастыря в деревню или в село и не просить

у мирян телесных потреб, а терпеливо сидеть в монастыре, просить и ожидать

милости от Бога” [311, с. 116]. Экспрессивный стиль изложения не

знает полутонов, он категоричен и откровенно тенденциозен.

Второе направление можно понять, читая “Повесть о Петре и Февронии

Муромских”, историю любви князя и простой крестьянской девушки,

заканчивающейся тем, что умирающий Петр по просьбе своей жены ждет, когда она

закончит церковное вышивание, чтобы умереть вместе. Уже в этом несложном по

форме, но очень глубоком по смыслу произведении заметен интерес к духовной

жизни человека вне религиозных обстоятельств, к цельности человеческой натуры,

при которой нет разлада между чувствами, разумом и волей, той самой цельности,