Чтение онлайн

Вообще-то волшебный воздух Караклиса удивительно сглаживал все неприятные последствия похмельного состояния: жажда утолялась одним стаканом лимонада, головная боль вымывалась за пятнадцать минут аммиаком, озоном и пониженным давлением атмосферы на высоте полутора тысяч над уровнем моря. Тошнота проходила после первых же глотков холодного пива у Сурена под порцию острого белого тонко нарезанного ноздреватого сыра и стручок маринованного перца. И снова под вечер открывались бутылки красного гетапа и белого раздана, дешевого розового портвейна - услады студентов всех времен - и дорогого марочного коньяка - гордости армянского народа, а также хорошего шампанского - для дам, обязательно с черной этикеткой - и простой, кондовой, вездесущей и всеми любимой русской водки. И все это выпивалось одновременно. Их новый друг Алик говорил: "Возьмем побольше водков и поедем веселиться". Слово "веселиться" имело необычайно много значений: и пить, и есть, и плясать, и петь, и в снежки играть, и ухаживать, и даже сексом заниматься. Если, например, армянин спрашивал: "А ты уже веселилась когда-нибудь с парнем?", значит, он выяснял, а не девственница ли ты. Но у московских студентов разнообразия в веселье было немного. На армянских девушек никто из них четверых как-то не запал, а свои давно уже были расписаны, кто с кем: пятый курс, чехарда по обмену партнерами давно закончилась. В общем, преимущественно накачивались водками, благо свежий воздух позволял вместить много.

Однако всему наступает предел. Разгонов еще накануне зарекся пить. И это случилось не утром с бодуна, когда только немой не заявляет, что готов стать трезвенником, а за столом, после второй рюмки. Еще первая вместо того, чтобы обжечь, вызвала у Разгонова оскомину. Он обернулся к Косте и тихо спросил: "Тебе не показалось, что водка какая-то кислая?" И Костя сделал такие глаза, что спрашивать больше не захотелось. А когда от второй рюмки Разгонова перекосило еще сильнее, он обратился за советом к Малышу длинному и плечистому Валерке Гладышеву, и тот сказал сурово: "Мишке больше не наливать!" На что Алик немедленно и горячо возразил: "Как это не наливать, ара?! Обязательно наливать!" И третью он все-таки выпил, но уже по-настоящему испугался: делириум не делириум, а вкусовые галлюцинации начались. "Все, - сообщил он Косте, - завтра не пью!" "Иди ты!
– не поверил Костя.
– Завтра же праздник на заводе, юбилей у начальника цеха!" "А я пойду на Монблан!
– объявил Разгонов и добавил, словно извиняясь, - ведь уезжать скоро..."

Снег вдруг повалил большими легкими хлопьями. Он ложился на землю, на карнизы, на капоты автомобилей, на фонари, образуя в считанные минуты белые пушистые шапки, попоны и одеяла. Местная публика приходила в восторг, все улыбались, трогали снег руками, подбрасывали в воздух, растирали в ладонях и радостно умывали лица. Потом начали неумело лепить шарики и неуверенно, робко кидаться ими друг в друга. Здесь, в Караклисе, не знали, что такое игра в снежки, дети еще худо-бедно сориентировались, а взрослые, особенно не очень молодые, выглядели предельно смешно - разгоряченные, счастливые, с мокрыми от подтаявшего снега лицами.

Все это выглядело удивительно забавно, и злая картофелина под черепом съежилась, словно ужарилась, но от этого стала только еще горячее. Разгонов смотрел теперь на снег сквозь стеклянные стены автовокзала и понимал, что Монблан на этот раз останется не покоренным. Уже понимал, хотя еще и боялся признаться даже самому себе.

В один из первых дней в Армении Алик повел их в горы. Всем хотелось посмотреть на мир с высоты птичьего полета, и они долго поднимались по серпантину, постепенно раздеваясь под лучами жаркого солнца, а потом, когда после поворота на санаторий шоссе закончилось, разбившись на несколько грунтовок, уводящих к пастбищам и горным селениям, Разгонов и Малыш других энтузиастов не нашлось - полезли по склону вверх, туда, где щерились скальные выходы и белели снежные пятна. Уже сбиваясь с дыхания, они вылезли наконец на перевал и оглянулись. Стоящие внизу казались не крупнее чернеющих под ногами в снегу колючек, а за вершинами, которые были видны еще с шоссе, открывались новые, все более величественные, на первом плане сахарно белые, а дальше - голубоватые, сиреневые, густо-синие, синее неба и так во все стороны, до самого горизонта. Дух захватывало от этой красоты.

Потом Разгонов быстро сориентировался и вместе с Малышом они решили, что сразу за спуском и еще одним подъемом можно будет увидеть город, и по прямой через холмы, снега и скалы до общежития будет рукой подать. И они бы, наверное, пошли своей "короткой" дорогой, но внизу их ждали, и было не докричаться, ну, никакой возможности объяснить ребятам у подножия горы суть своей новой идеи. А когда спустились, лезть назад уже, конечно, не захотелось. Алик потом случайно узнал, куда эти двое сумасшедших собирались идти, зрачки его расширились во всю радужку от ужаса, и оливковые глаза сделались антрацитовыми: "Да вы бы шли два дня, ара! Нет - четыре дня!! Нет, ара, поверь мне - неделю!!!"

А сколько дней он шел бы до вершины Монблана?

Разгонов попросил в кондитерской на центральной площади сразу две чашки кофе и свежий номер "Советского спорта". Армения - это почти Европа. В Москве вам продадут в кафетерии газету? Как же! Разгонову очень нравилось в Кировакане. И сидя теперь в теплом помещении с чашкой горячего ароматного напитка, он начал оттаивать душою, он смотрел сквозь стекло и снежную круговерть на ставшую почти не видимой вершину Монблана и успокаивался. Он покорит его, обязательно покорит, но не сейчас. В такую погоду даже законченный псих на гору не полезет. И вообще, быть может, он должен сначала покорить Марину, а уж потом этот неприступный пик. Всему свое время... Мон-блан, мой План, Мон-блан, мой План... Боль отступала, хмурые тучи уносило ветром за горную гряду, скоро выглянет солнце, снег начнет таять, все вокруг будет медленно возвращаться к нормальному порядку вещей.

И тогда он раскрыл газету на третьей странице и увидел сообщение о ее смерти.

.......................................................................

На этом рукопись Разгонова прерывалась. (Или заканчивалась?) Чуть ниже был написан вариант, рассчитанный на существенно больший объем задуманного произведения:

И тогда я раскрыл газету и на третьей полосе обнаружил большое интервью с Чернышевой. "Покорение Монблана" - так назывался этот материал. Оказывается, Марина увлеклась в последний год альпинизмом и мечтала именно об этой знаменитой вершине. Ну а уж журналисты обыграли, как надо, красивое сочетание слов. Я все перечитывал и перечитывал большую статью, и чувствовал себя почему-то безмерно счастливым. Я только одного в ту минуту боялся - не сойти бы с ума...

Вариант был явно забракован. Потому что со следующей страницы начинался такой текст:

Мы сидели в маленьком кафе неподалеку от памятника Мишелю Паккару, первому покорителю Монблана, и сквозь большое окно были прекрасно видны резко оттененные ребра склонов и восхитительная пирамидальная вершина, купающаяся в теплых лучах розового рассвета - гигантская порция подкрашенного вишневым соком мороженого в мятой плотной бумажке.

– Верба, - спросил я, - а в Шамони когда-нибудь идет снег?

– Бывает, наверно, - рассеянно ответила она.
– Но учти, я так же, как и ты, первый раз здесь.

– У меня от солнца уже глаза болят, даже в очках. А вообще здесь жутко красиво. Жаль только, что все уже позади. Может, не стоило туда подниматься?

– Но ведь тебе так хотелось покорить Монблан, - возразила она.

– Хотелось, - я хмыкнул.
– Только разве это покорение? Я же мечтал пройти пешком от самого низа, а ты меня на какой-то подъемник затащила. Так грустно смотреть вниз, когда весь склон завален банками из-под диет-пепси, коробками из-под чипсов, обломками снаряжения, презервативами и женскими трусами. Слушай, а почему мы с тобой забыли потрахаться на Монблане?

– Перестань, Ясень, не дури. Где ты там презервативы разглядел с высоты в пятьдесят метров.

– Да их там полно! Я тебе клянусь... А на самом деле мне просто очень грустно. Когда стоял там, на вершине, было ужасно тяжело дышать, потому я ничего и не сказал тебе. А ведь на самом деле мне совершенно не нужен этот дурацкий Монблан, на который теперь каждый год поднимается по несколько тысяч стариков, детей и инвалидов. Кажется, даже наш друг Кароль Войтыла залезал на самый верх.

– Нет, - поправила Верба, - Римский Папа только по склону на лыжах ходил в год двухсотлетия альпинизма. Тут отмечали первое восхождение на Монблан Паккара и Бальма.

– Ну и Бог с ним, с папой, значит, римская мама на вершину поднималась, - безобразно плоско пошутил я.
– Дело совсем не в этом. Просто такой Монблан уже никому не нужен, это отличная тренировочная база, ну, прекрасный музей, ну, замечательный аттракцион. Но это уже не гора. И я должен был побывать там, на самом верху, просто чтобы отдать дань памяти Машке Чистяковой. Наверно, теперь я должен буду вернуться в Караклис и покорить именно ту вершину.

– И что ты хочешь от меня услышать?
– нахмурилась Верба.