Чтение онлайн

Взмывая ввысь, как птица, как ракета,

Вторая жизнь приходит к вам сама,

И наступает вечная зима.

Год, состоящий из четырех дней, в голове укладывался плохо, какого именно ответа искал человек, тоже оставалось неясно, со второй жизнью и вечной зимой - полный туман, если только это не такой длинный эвфемизм, подобранный к слову "смерть". А вот многое другое у Редькина уже было. И без любви темно, и мрак, заслонивший полмира, который то ли мрак, то ли свет; и суета, и необъятные дали, и, конечно же, не спалось по ночам. В общем, это были стихи про него. А еще Тимофей с неумеренной радостью обнаружил, что поэзия Разгонова легко раскладывается на составляющие: фразы, слова, образы, рифмы. Это была очень простая, предельно четко, можно сказать, механистично выстроенная, поэзия. Идущая от прозы. Он это понял, и ему сразу стало легче - наконец-то хоть что-то рациональное! К дому подъехал уже в весьма приподнятом настроении. Мечтал обо всем хорошем: о больших деньгах, об интересной, но спокойной жизни, о Юльке и о Маринке одновременно. Как это у него совмещалось - непонятно, но именно хотелось любить обеих. Романтик хренов!

А Маринка с порога огорошила. Он даже не успел рассказать про свое безумное путешествие (а ведь собирался!):

– Зубы нормально вылечил?
– и не дожидаясь ответа: - А я тут Полозову звонила!

– Нормально, еще один сеанс остался. Зачем ты звонила Константину?

– А вот хотела узнать, читал ли он писателя Разгонова.

– Ну и как?
– Редькин насторожился.

– А он с ним в одном классе учился.

– Ни фига себе!
– только и сказал Тимофей.

Чего-то подобного он, признаться, и ожидал, только почему-то думал, что это Вербицкий окажется одноклассником Разгонова. Может, поэтому и не спешил впутывать Майкла. (Где логика, ё-моё?!)

– А потом?
– полюбопытствовал он все-таки, так как Маринка молчала, давая время переварить.

– Потом они тоже общались, во взрослом состоянии - намного реже, но все равно дружили до последнего.

– До чего последнего?
– не понял Тимофей.

– Так ведь этого Разгонова убили в девяносто пятом, то ли бандиты, то ли гэбэшники. Неприятная была история. Константин о подробностях умолчал. Позвони ему сам.

– Не буду, - рявкнул он сердито, будто эта Маринка была виновата в гибели Разгонова.

И ужасно расстроился. Но, проанализировав свои чувства, с удивлением обнаружил, что его опечалило не столько перемещение живого писателя в разряд мертвых классиков, сколько огорчило собственное удивительное равнодушие по этому поводу. Во, какая петрушка! Весь этот день он воспринимал Михаила Разгонова ни много ни мало как собственное alter ego, а теперь, когда, по существу, половину его личности объявили трупом - никаких эмоций. Понятно: остались тетради, остались стихи в памяти, остались эмоции, и Белый Дом На Берегу Реки остался. А больше ведь ничего и не было. Редькин же не знал Михаила лично, не видел никогда его лица - о чем переживать? Может быть, в этом дело? Может быть. Но он все равно продолжал расстраиваться.

Кстати, во второй тетрадке были как раз фрагменты "Подземной империи", той самой, которую читали все, даже зять Никита, а на листах - наброски еще одного романа, тоже где-то опубликованного. Так что, по большому счету, у Редькиных и для издателей ничего особо ценного не имелось. Практичный Тимофей о такой стороне дела тоже успел подумать. Хотя какой он, к черту, наследник?! Константин, вон, и тот ближе, небось родственников этого Михаила знает...

Черт, придется все-таки звонить, хоть и не хотелось. Маринка поговорила интересно, но самого важного не узнала.

Полозов сидел дома, и все, что мог, Тимофею рассказал. Вот только мог он почему-то немного, то ли намекал, что это не телефонный разговор (очень не характерная для цинично-ироничного Константина манера!), то ли вообще рассказывать не желал. Хуже всего было то, что в Лушином переулке Разгонов никогда не жил и даже не бывал в гостях, по представлениям Кости. Жил он на Малой Бронной, оттуда и уехал в свой последний путь - в деревню. Кагэбэшная подоплека того убийства неприятно совпадала с кагэбэшной же предысторией квартиры. Вывод напрашивался один: в тетрадях Разгонова рылся Комитет, и какой-нибудь "романтический кретин чином не ниже полковника" (выражение Полозова) надыбал в них нечто государственной важности, а потому и упаковал в стену по высшему разряду. Насчет высшего разряда Редькин позволил себе усомниться, но рука Лубянки просматривалась, к сожалению, со всей очевидностью. В связи с этим Константин советовал от рукописей по возможности скорее избавиться, лучше всего сжечь их и уж, как минимум, лишний раз про это дело не трепаться. Попытка выяснить обстоятельства, при которых ыубили Разгонова, успехом не увенчалась, Полозов молчал, как партизан, при этом явно располагая какой-то информацией. А по поводу родственников лаконично сообщил:

– Родители умерли, а жена, сын и ее родители - все за границей.

– Каким образом? Где?
– домогался Редькин.

– Не знаю и знать не хочу, - отрезал Константин.

А когда предельно спокойный, выдержанный Полозов начинал позволять себе такой тон, разговор определенно следовало заканчивать.

"В конце концов, на черта мне этот Разгонов?" - подумал Тимофей.

Но все равно еще несколько дней продолжал грустить и печалиться.

Потом закрутила какая-то мелкая суета, потом все утихло на добрую неделю. Ну а после начались такие события, что про Разгонова и вспоминать не захотелось. Редькин уже научился понимать: если астральная материя вокруг него разглаживалась, расслаблялась, окутывая все ленью и монотонностью, значит, это такая специальная пауза, передышка, и за нею последует чудовищное уплотнение времени, немыслимые навороты - ни одному шизу мало не покажется!

Глава девятая

ПЕТТИНГ ПО-ОКЛАХОМСКИ

Это случилось в пятницу, ноябрьским вечером, ровно в десять, когда он вышел на Бульвар один, без Маринки. Погода была отвратительная: непрерывный мелкий дождик и ветер. Даже Лайма трусила по переулкам как-то без удовольствия, тянула на любимый Бульвар, но без обычного энтузиазма, словно чувствовала: нет там никого, тоска. А там и впрямь никого не оказалось. Бывали такие совпадения. Кто-то на дачу уехал, несмотря на мокротень и холод, у кого-то дела, другие просто поленились, вывели псов на минутку возле дома и обратно - с какой радости мерзнуть-то? Потом Редькин разглядел: в гордом одиночестве дефилировала меж черных от сырости деревьев одна лишь Юлька со своим уже промокшим, а потому жалким на вид Патриком.

Сердце замерло на секундочку и тут же застучало чаще.

– Привет, - сказал Тимофей.

– Привет.

– Ну и погодка!

– Ага.

Разговор не клеился. Тимофей косо посматривал на Юльку, пряча лицо от промозглого ветра, и думал, что сегодня она как-то по-особенному хороша. Этакая упрямая красота наперекор стихиям, наперекор тоске и всем жизненным неурядицам. Во, на какую романтику потянуло! Тимофею сделалось тепло и уютно. Даже не надо было ни о чем говорить. Просто вот так идти с ней рядом - и все. А главное, что и Юлька не испытывала ни капли неловкости от их молчания. Он это чувствовал безошибочно. Девушка не то чтобы думала о своем, а именно молчала с ним вместе.

Перехватив один из его восторженных взглядов, Юлька улыбнулась широкой счастливой улыбкой и сказала вдруг:

– А пошли ко мне!

– К тебе?
– растерялся Тимофей.

Теперь его сердце провалилось куда-то и просто перестало подавать признаки жизни.

– Ну да. Чего тут шляться под дождем?
– очень просто пояснила Юлька и добавила с совсем уж обезоруживающей откровенностью: - У меня дома нет никого.

Хитрый моторчик вновь проснулся и стал гонять по телу горячие потоки крови с невиданным и все возрастающим энтузиазмом. Тимофей с трудом протолкнул сквозь перехваченное горло одно лишь слово:

– Пошли.

– Выпьем чего-нибудь, - мечтательно продолжала Юлька.

– Нет, - грустно отринул это предложение Тимофей, рискуя разом все испортить.
– Я сегодня не могу. Мне еще за руль садиться.

Вранье было беспардонное и неприкрытое, он даже не успел придумать легенду, куда в такую позднь можно ехать. Но ведь немыслимо же просто взять и признаться, что он боится Маринкиных вопросов и последующего скандала. Вообще-то, прийти с бульвара выпивши - дело более чем обычное, но сочинять, будто пил с Гошей и Олегом, слишком рискованно, потом обязательно где-нибудь выплывет и тогда... Страшно подумать! Лучше уж не пить вовсе. Да и зачем - в такой-то вечер? Он уже и без вина пьян от Юлькиных сверкающих глаз, от ее неожиданных слов и нежных, полураскрытых в улыбке губ...