Чтение онлайн

В университетах Лиги плюща, равно как и в некоторых «флагманских» государственных университетах, конкурирующих с частными в гонке за престижем, политика приема студентов также основывается на массовом отсеве. В середине XX в. дети семей из среднего класса, хорошо окончившие школу, могли рассчитывать на поступление в ведущие государственные университеты своего штата. Например, в 1950-х и 1960-х годах в Калифорнии выпускники школ, завершившие стандартную программу и набравшие в среднем 3 балла, имели право участвовать в конкурсе на зачисление в Университет Калифорнии. До принятия в 1960 г. Генерального плана по развитию высшего образования в Калифорнии около 15 % выпускников средних школ имели право претендовать на место в Университете Калифорнии. Реализация Генерального плана снизила долю допускаемых кандидатов до 12,5 %. Дуглас объясняет, что курс на все более селективную практику приема был взят после введения в 1979 г. критериев отбора (плавающей шкалы среднего балла по обязательным дисциплинам и баллов теста SAT), совпавшего с замедлением роста набора в вузы [107] . Сообщение Стэнфордского университета в апреле 2014 г., что зачислено лишь 5 % подававших документы, – ярчайший прием растущей избирательности престижных частных университетов [108] . Но и ведущие государственные университеты становятся все более селективными, и общедоступного качественного образования, одно время воспринимавшегося как должное, для большинства формально подходящих претендентов теперь попросту не существует. Многие выпускники, окончившие эти университеты в 1970-х или 1980-х годах – и, безусловно, связывающие свой профессиональный успех с качеством полученного образования, – сегодня были бы без церемоний отсеяны на этапе поступления. Элитизм наших престижных университетов может показаться меритократическим, но степень их селективности не говорит ни о чем ином, кроме как о закреплении в американском высшем образовании классовых привилегий, исторически ассоциируемых с социальным укладом Великобритании. По мнению Кристофера Ньюфилда, «устоявшиеся практики, глубоко укорененная культура, жизненная идеология и мир американского высшего образования – все указывает на сложившуюся традицию определять высокий академический стандарт селективностью отбора, и любой университет, стремящийся к улучшению, независимо от своей миссии, будет следовать этой традиции и ужесточать правила приема» [109] . Исследователь образовательной политики Дэвид Кирп определяет дилемму следующим образом:

Массовый прием в вузы не обязательно несовместим с высокими академическими стандартами. Так, Университет Торонто, крупнейший исследовательский университет в Канаде, член ААУ, в совокупности по трем городским кампусам зачисляет 67 128 человек в бакалавриат и 15 884 человека в магистратуру, при этом расходы на исследовательскую деятельность превышают здесь 1,2 млн долл, ежегодно. Университет неизменно лидирует в рейтингах среди канадских университетов, занимает 28-е место в мире в Шанхайском рейтинге и 20-е – согласно последнему выпуску рейтинга Times Higher Education. Однако намеренно или же автоматически следуя стандартам, другие ведущие исследовательские университеты не расширяют набор сообразно спросу или пропорционально росту населения. И элитные частные вузы, и государственные исследовательские университеты продолжают повышать порог приема студентов. Инструментов для исправления ограничений доступа, безусловно, предостаточно, и почти все ведущие колледжи и университеты предоставляют возможности поступления одаренным студентам из числа депривированных и социально уязвимых категорий населения. Таким образом, соблюдение принципа «разнообразия зачисляемого контингента» достижимо без глубокой работы по поиску наиболее подходящих кандидатов и получению среза, действительно репрезентативного с этнической и социально-экономической точек зрения. Как отметил Роберт Дж. Гордон, «президенты университетов Лиги плюща и других элитных заведений рассказывают о щедрых скидках на обучение для мало- и среднеобеспеченных студентов, но ведь при этом за бортом остается подавляющее большинство молодых людей студенческого возраста, недостаточно удачливых или сообразительных, чтобы попасть в эти элитные вузы». [111] Умственными способностями наделено все население, однако политика приема в вузы, нацеленная на «снятие сливок», лишает шансов множество одаренных индивидов. Речь идет не о том, чтобы в вузы поступили 5 % лучших выпускников школ, а о том, чтобы в обязательном порядке поступили 25 %, причем получили наилучшее образование.

Экономист и бывший президент Принстонского университета Уильям Дж. Бауэн с коллегами обозначил обсуждаемую дилемму как конфликт между «равенством возможностей» и высокими стандартами в американском высшем образовании: «Назрела дискуссия, лучше ли обучать малое число людей по высочайшему стандарту или же резко расширить возможности в сфере образования – даже если это означает некоторое снижение стандартов и размазывание средств более тонким слоем». Равенство возможностей и академическое превосходство, как замечают авторы, взаимодополняют друг друга, поскольку таланты встречаются во всех социоэкономических слоях населения; конкурентоспособность страны в области уровня образования зависит от расширения возможностей для граждан из разных демографических групп; разнообразие студенческого контингента улучшает качество образовательного опыта; а успех нашей демократии зависит от образованных граждан. Говоря о достижении равенства, определяемого ими как «расширение возможностей в области образования», авторы поднимают вопрос о «справедливости при распределении таких возможностей». На практике высокие академические стандарты требуют компромисса в плоскости равенства: «Если подходить к вопросу чисто схематично, эта взаимосвязь принимает форму игры с нулевой суммой, прямого компромисса между двумя идеалами» [112] . И хотя авторы и подчеркивают взаимодополняемость этих конкурирующих задач, процесс поиска баланса между ними неизбежен. Модель Нового американского университета предполагает преодоление указанных ограничений. Она не допускает компромиссов в том, что касается качества образования, и исходит из того, что равенство возможностей достигается лишь тогда, когда все достаточно подготовленные студенты могут попасть в университеты вне зависимости от своего социоэкономического происхождения. Мы подчеркиваем наблюдение Боуэна и его коллег: «Страна может достичь необходимого охвата образованием, только если университеты будут дотягиваться до всех уголков общества в поисках талантов» [113] . Но если Боуэн и коллеги фокусируют внимание на социально уязвимых и исторически депривированных категориях населения, то модель Нового американского университета ориентирована на студентов всех социально-демографических групп, способных учиться в исследовательском университете, – включая одаренных студентов, не соответствующих традиционным академическим стандартам.

Основная загвоздка описанной дилеммы высшего образования Америки кратко и точно сформулирована Кристофером Ньюфилдом: систематическое неравенство, связанное с конфликтом между «массовостью и высоким качеством образования». Согласно Ньюфилду, неравенство, скрывающееся за «чрезвычайно жесткой иерархичной университетской системой» США, с ее «все более богатеющей малочисленной элитой и беднеющим большинством», возможно искоренить лишь путем «финансовой поддержки общедоступного образования и сохранения высокого качества в массовом масштабе». Критически оценивая достижения студентов, окончивших колледж или университет «базового уровня», Ньюфилд, в сущности, не сообщает ничего неожиданного: «Менее селективные университеты обладают более низким статусом, но означает ли это, что и предлагаемое ими образование – тоже более низкого качества? К сожалению, да. Они действительно уступают в качестве, поскольку не способны обеспечить серьезные академические достижения» – даже несмотря на наличие мотивированных студентов и вопреки всем усилиям профессуры и руководства. В качестве доказательства того, что селективные вузы добиваются более высоких показателей – и что избирательность в традиционной модели является показателем качества, – он цитирует работу Боуэна, Чингоса и Макферсона «Пересекая финишную черту»: «Более селективные университеты, по определению, набирают студентов с более впечатляющими характеристиками – такие студенты с большей вероятностью смогут окончить любой университет» [114] . Ньюфилд переформулирует их основной вывод следующим образом: «Важнейшим фактором, влияющим на шансы студентов доучиться до выпускного курса, является селективность университета: чем она выше, тем больше доля успешно достигающих финиша». Мотивы же все более ужесточать стандарты приема студентов таковы: «Как ожидается, селективный прием принесет больше денег и более сильных студентов; студенты будут успешно учиться, продуктивно работать, что позволит профессуре проводить более качественные исследования – в результате университет сможет набрать еще более сильных студентов, равно как и более состоятельных доноров» [115] .

Ньюфилд выступает за необходимость расширения охвата образованием и создание поддерживащей среды, позволяющей добираться до финиша студентам из числа социально уязвимых категорий населения. Для этого он предлагает «повысить качество образования в менее селективных вузах, не ужесточая при этом их политику отбора студентов». Он называет это «эгалитарной меритократией»: достижение высоких образовательных результатов, с одной стороны, и обеспечение их распределения по всему обществу – с другой. Иными словами, «эгалитарная меритократия отвергает компромисс между равенством возможностей и качеством образования». Мы согласны с его оценкой проблемы и разделяем цели стратегии по искоренению этой фундаментальной формы неравенства в нашем обществе:

Ньюфилд утверждает, что такое увеличение доли обучающихся, успешно достигающих выпуска, возможно при условии резкого увеличения расходов на среднюю школу. Впрочем, предлагаемое им средство искоренения системного неравенства – «надлежащая финансовая поддержка высокого качества образования в массовом масштабе» – утопично и представляет собой недостижимую социетальную цель.

В отличие от этого эгалитарная меритократия на основе модели Нового американского университета более достижима, переход к ней совершается, конечно же, поэтапно. Ни одна институциональная модель сама по себе еще не панацея. Однако модель Нового американского университета – это институциональная основа для реализации идеала эгалитарной меритократии, и адаптация этой модели к конкретным обстоятельствам станет прагматической стратегией по устранению неравенства. Дополняя существующие исследовательские университеты, крепко держащиеся за «селективные и вертикальные каналы развития общества – вместо всеобщих и горизонтальных», университеты, расширяющие доступность качественного образования, будут приближать нас к достижению целей эгалитарной меритократии, которая – сколь бы искаженной она ни представала сегодня – питает всю динамику развития нашей демократии.

«Не что иное, как стремление освободиться от ограничений аристократического общества заставило многих наших предков пересечь океан и перебраться в Новый свет, – замечает сотрудник Брукингского института, Джулия Б. Айзекс. – Прибывших из Европы путешественников – таких, как Алексис де Токвиль – поражали экономическая динамика и социальная мобильность американского общества первой половины XIX в.» [117] С первых дней американской республики нарративная рамка нашего демократического эксперимента определялась допущениями о возможности успеха людей достойных – отсюда и миф об «американской мечте». Социологи Стивен Дж. Макнэйми и Роберт К. Миллер усматривают истоки такого мировоззрения в сочетании вполне очевидных детерминант: индивидуализма, присущего нашему национальному характеру, который найдет выражение в Американской революции и сможет закрепиться в поселениях «фронтира», и приверженности к капитализму свободного рынка. Авторы текста находчиво апеллируют к оценке Токвиля и его утверждениям, что в силу свойственного американцам индивидуализма и эгалитаризма они «привыкли всегда думать о себе своей головой и склонны полагать, будто их судьба полностью в их руках» [118] .

И уже не так давно слияние экономических, политических и социальных течений, породивших «американский век», сделали возможной и «американскую мечту». Для миллионов в XX в. ее достижение оказалось отнюдь не простой риторикой. И вопреки вызовам настоящего, Америка все еще сулит неограниченные возможности тем, кто готов к самопожертвованию и тяжелому труду, что неизбежно должно повлечь более благополучную жизнь для детей и внуков. Макнэйми и Миллер предлагают следующее емкое резюме «американской мечты»: «Предполагается, что если вы работаете достаточно усердно и если достаточно одарены, вы сможете преодолеть любое препятствие и добиться успеха. Вне зависимости от того, где именно вы начинаете строить свою жизнь, возможностям для роста, судя по всему, нет предела. Вы можете забраться столь высоко, сколь то позволят ваши таланты и способности». Считается, что «при должном подходе» и если вы «сделаны из нужного материала», успех вам обеспечен. Но Макнэйми и Миллер убедительно деконструируют наши привычные предположения относительно «мифа о меритократии», которые могут опровергаться, и часто, в самом деле, опровергаются следующими проверками реальности: «Чтобы заработать, необходимы деньги (наследство); важно не что, а кого вы знаете (связи); важно быть в правильном месте в правильное время (удача); неравные правила игры (дискриминация); а также – женитьба на деньгах (брак) [119] . В качестве основной движущей силы индивидуального успеха и трамплина межпоколенной экономической мобильности высшее образование олицетворяет надежную перспективу для достойных, однако смещение социетальных тенденций ослабляет его потенциал.

Американская экономика, возможно, уже восстанавливается после финансового кризиса 2008 г., однако ставшее для нас привычным за последние 70 лет благосостояние, по всей видимости, все еще в зоне риска. Судя по прогнозам, после почти четырех веков обширного и значительного прогресса в уровне жизни, нынешнее поколение молодых американцев, видимо, станет свидетелем начала упадка, который затронет обширный спектр показателей. Данные, приводимые Национальной академией, возвестили о взаимосвязанном кризисе сферы образования, здравоохранения и снижении уровня благосостояния: «Впервые за несколько поколений, – замечают в подготовившем отчет комитете, – в нашей стране дети могут столкнуться с менее блестящими перспективами, чем их родители» [120] . Помимо снижения уровня образования в настоящем, множество свидетельств подтверждают и неблагоприятные прогнозы на будущее. В отчете ОЭСР, например, говорится, что среди ее стран-членов Соединенные Штаты занимают 24-е место по средней продолжительности жизни несмотря на самый высокий уровень расходов на здравоохранение как на душу населения, так и на долю ВВП [121] . Согласно другому отчету, продолжительность жизни наименее образованных американцев сокращается [122] . Впервые со времен Второй мировой войны ключевые критерии национальной конкурентоспособности предполагают, что лидерство Америки в сфере научных открытий и технологических инноваций также оказалось под угрозой [123] .