Чтение онлайн

Констелляция факторов – экономических, социальных и политических – породила «американское столетие», но все более разительное неравенство в нашем обществе подрывает значительную часть этих достижений, а экономическая мощь, которую американцы воспринимали как само собой разумеющуюся, к концу 1970-х годов также стала слабеть. Как показывают экономисты Клаудиа Голдин и Лоуренс Кац, XX в., эпоха беспрецедентного технологического прогресса и экономического роста, должна рассматриваться как взаимодействие двух различных фаз: «В течение большей части первых трех четвертей XX в. стремительно растущая производительность вылилась во всеобщее благосостояние и поразительный рост уровня жизни, по всем доходным группам». И даже если для многих рост благосостояния был «огромным и практически непрерывным», пропорционально такая структура не закрепилась. Анализ тенденций неравномерного распределения доходов с 1970-х годов показывает, что годовые темпы роста семейных доходов в нижнем квинтиле пребывали практически в застое, тогда как темпы роста доходов в верхнем квинтиле резко возрастали: «Столь глубокого неравенства не наблюдалось в США после 1940-х годов, названные тенденции привели страну к самой неравномерной структуре распределения доходов и заработной платы среди стран с высоким уровнем дохода» (рис. 2) [124] . Согласно Джозефу Стиглицу, «если мы посмотрим на ситуацию в мире, Соединенные Штаты не только характеризуются высочайшим уровнем неравенства среди развитых промышленных стран, но уровень этого неравенства растет в абсолютном выражении по сравнению с другими странами». Он добавляет: «Теперь мы приближаемся к уровню неравенства, характерному для неблагополучных обществ – то есть того клуба, в который мы явно не желали бы вступить и который включает Иран, Ямайку, Уганду и Филиппины» [125] .

Рис. 2. Верхние доходные квинтили и верхние 5 % домохозяйств, 1967–2011 гг., в постоянных долларах 2011 г.

Источник: U.S. Census Bureau, Current Population Survey, Annual Social and Economic Supplements.

Новый «позолоченный» век сомнительной славы привел к самой насыщенной концентрации доходов и благосостояния, не наблюдавшейся, как утверждают экономисты Томас Пикетти и Эмманюель Саес, со времен Великой депрессии. Великая рецессия, последовавшая за экономическим кризисом 2008 г., обострила неравенство в нашем обществе, но Пикетти и Саес показывают и то, до какой степени выход из кризиса обогатил верхушку общества. New York Times так обобщает результаты их исследования: «На верхние 10 % работников пришлось более половины всех доходов страны в 2012 г., и это высочайший уровень, зафиксированный с того момента, как правительство начало собирать соответствующие данные столетием ранее… На верхний 1 % пришлось более одной пятой всех доходов американцев, и это одно из высочайших значений, зафиксированных с 1913 г., когда правительство ввело подоходный налог». Саес так оценивает распределение средних реальных доходов в расчете на семью: «Доходы богатейшего 1 % выросли на 34 % с 2009 по 2012 г., тогда как нижние 99 % доходов выросли лишь на 0,4 %. Следовательно, верхний 1 % населения завладел 95 % полученных доходов в первые три года выхода из кризиса». Несмотря на заключения, к которым Пикетти приходит на основе исторических данных о роли унаследованного богатства в укреплении неравенства, Саес подчеркивает, что захватившие прибыль в ходе последних десятилетий представляют собой «крайне малочисленную элиту» – новый слой «работающих богачей», а не новое поколение «рантье», получавших доходы от унаследованных ими состояний: «Рынок труда в последние 30 лет породил намного больше неравенства, огромнейшая доля прибыли, получаемая за счет роста производительности, переходит к самой верхушке работников» [126] .

Великая рецессия еще больше потрепала и без того неплотную «ткань» общества: произошла поляризация навыков и зарплат и «выхолащивание» среднего класса. «Поляризация занятости означает растущую концентрацию рабочих мест в наиболее высоко- и низкооплачиваемых сегментах рынка труда, тогда как промежуточные, средние рабочие места исчезают», – объясняют Нир Хаимович и Генри Сью. Но в то время как профессии, требующие средней квалификации, обычно носят рутинный характер, высокооплачиваемые профессии – нестандартны и требуют определенных когнитивных навыков, приобретаемых благодаря высокому уровню образования: «Это выхолащивание средних слоев связано с исчезновением рабочих мест, организованных вокруг “рутинных” задач – то есть тех видов деятельности, которые требуют выполнения стандартного набора процедур». Хаимович и Сью зафиксировали рост числа вакансий, связанных с нерутинными видами деятельности, как в умственном, так и в ручном труде, но спад – в рутинных видах деятельности [127] . Экономист Дэвид Аутор из Массачусетского технологического университета сходным образом показал, что с 2007 по 2009 г. занятость в сегменте с высокой оплатой и высокой квалификацией оставалась стабильной, в сегменте с низкой оплатой и низкой квалификацией даже наблюдался слабый рост. В сегменте же профессий со средним уровнем оплаты, требующих средней квалификации, как, например, в сфере продаж, канцелярии, производственной администрации наблюдалось сокращение числа рабочих мест на 7-17 % от общей занятости в данных секторах [128] . За последние десятилетия, пишет Джозеф Стиглиц, «средний класс Америки оказался выпотрошен, поскольку “обычные хорошие” рабочие места среднего класса, требующие “средних” навыков – как, например, в автосервисе, – словно бы исчезали, по сравнению с рабочими местами, требующими минимум навыков, и рабочими местами, требующими сложных навыков» [129] . Согласно более свежим данным Бюро переписи населения США подобное сокращение сегмента рабочих мест для среднего класса сохраняется и сегодня. Если ориентироваться на материалы его последнего ежегодного доклада о доходах и уровне бедности, медианные доходы домохозяйства в 2011 г. упали до уровня 1996 г. с поправкой на инфляцию, а неравенство доходов достигло своей высочайшей отметки с 1967 г. В 2011 г. 46 млн американцев, т. е. 15 % населения, жили в бедности [130] .

Рис. 3. Поступившие в университеты выпускники школ, по доходам, 1987–2012 гг.

Источник: College Board, Education Pays, 2013. Fig. 2.1. Адаптировано с разрешения авторов.

Несмотря на расхожее мнение, что Америка – бесклассовое общество с неограниченными возможностями для готовых тяжело и упорно трудиться, поразительное неравенство жизненных шансов, коренящееся в неблагоприятных социоэкономических обстоятельствах – обусловленных доходами семьи и уровнем образования родителей, – становится все более труднопреодолимым барьером для межпоколенной экономической мобильности и доступа к высшему образованию [131] . Корреляция между социоэкономическим статусом и уровнем образования следует устойчивой модели, начиная с момента зачисления в колледж. Согласно информации Комиссии по приему в вузы, «в 2012 г. около 82 % выпускников школ из семей с доходом выше 90 500 долл, в год сразу же поступили в колледж; из квинтиля со средними доходами (34 060-55 253 долл, в год) и из семей с доходами ниже 18 300 долл, в год в колледжи поступили соответственно 65 и 52 % школьников» [132] . Анализ набора студентов из социально уязвимых семей выставляет дилемму в особенно мрачном свете. Согласно Боуэну и др., в 2006 г. доля студентов колледжей в первом поколении из семей нижнего доходного квартиля не превышала 3,1 % набора по стране [133] . Комиссией зафиксирована и корреляция межтиля, получают степень бакалавра к 24 годам и лишь один из трех – в семьях из второго квартиля сверху.

Рис. 4. Средний балл за тест SAT и размер годового дохода домохозяйства, 2012 г. Источник: College Board,Total Group Profile Report, 2012.

В нижней половине доходного распределения степень бакалавра к 24 годам получает менее чем один из пяти человек в третьем квартиле сверху и менее чем один из десяти в беднейшем квартиле» [134] . Эксперт в области высшего образования Том Мортенсон приводит схожие цифры: в верхнем доходном квартиле степень бакалавра к 24 годам получают 79,1 % американцев, в нижнем квартиле – лишь 10,7 %. По его оценкам, в среднем 30,1 % американцев данной возрастной группы получают степень бакалавра (рис. 5, 6) [135] . В другом исследовании говорится, что лишь 9 % индивидов из нижнего квартиля оканчивают колледж или университет, тогда как в верхнем квартиле их доля составляет 54 % [136] .

Рис. 5. Распределение индивидов, окончивших бакалавриат к 24 годам, по доходным квартилям, 1970–2011 гг.

Источник: Postsecondary Education Opportunity. Oskaloosa, IA, 2013.

Рис. 6. Доля окончивших бакалавриат к 24 годам относительно поступавших на первый курс, по доходным квартилям, 1970–2011 гг.

Источник: Postsecondary Education Opportunity. Oskaloosa, IA, 2013.

Хотя в основе «американской мечты» – по-прежнему возможности межпоколенной экономической мобильности, полюса социоэкономической лестницы все более затвердевают; экономисты называют это явление «липкостью/жесткостью на концах» доходного распределения. Данные проекта экономической мобильности благотворительного фонда Пью показывают, что 70 % американцев в нижнем квинтиле доходов остаются ниже медианы дохода, тогда как 63 % представителей верхнего квинтиля попадают выше медианы. Не менее удручает тот факт, что «лишь 4 % выходцев из нижнего квинтиля достигают вершины социоэкономической иерархии в зрелом возрасте» [137] . По оценке Джулии Айзекс, «шансы американцев достичь успеха в жизни отнюдь не равны – они сильно зависят от экономических возможностей родителей. Эти шансы неуклонно уменьшаются по мере снижения семейных доходов» [138] . Межпоколенная экономическая мобильность связана с уровнем образования, но возможности индивидов «существенно разнятся», что подтверждает недавний отчет Министерства финансов США (рис. 7а, б), и зависят от того, сумел ли индивид получить степень бакалавра:

Дети, не имеющие диплома об окончании университета и рожденные в нижнем доходном квинтиле, с вероятностью 45 % останутся в этом квинтиле на всю жизнь и с вероятностью 70 % – окажутся в одном из двух низших квинтилей. А вот окончившие университет выходцы из нижнего квинтиля останутся в этом же квинтиле с вероятностью менее 20 % и имеют приблизительно равные шансы попасть в любой из квинтилей с более высоким уровнем дохода [139] .

Рис. 7. Межпоколенная мобильность индивидов (детей) в зависимости от наличия высшего образования, по разным доходным группам родителей

Источник: Chances of Getting Ahead for Children with and without a College Degree, from Families of Varying Incomes; Education and Economic Mobility// Isaacs J., Sawhill I., Haskins R. Getting Ahead or Losing Ground: Economic Mobility in America. Washington, DC: Economic Mobility Project, an Initiative of the Pew Charitable Trusts, 2008.

Иными словами, «выпускников вузов отличает восходящая мобильность с нижних квинтилей, и они с меньшей вероятностью покидают верхние и средние квинтили» [140] . Сопоставления с другими развитыми странами оказываются не в пользу США: «Как это ни странно, – замечает Айзекс, – американские дети из семей с низким уровнем доходов, судя по всему, относительно менее мобильны, нежели их сверстники в пяти странах Северной Европы» [141] .

Высшее образование, долгое время преподносившееся как эффективный меритократический механизм социальной и экономической мобильности, в последние десятилетия все чаще выступает фактором социальной стратификации. Энтони Карневале назвал его «набирающим силу механизмом передачи привилегий от поколения к поколению» [142] . Карневале и его коллега Джефф Строл развивают эту мысль: «В постиндустриальной экономике уровень образования, в особенности после окончания средней школы, заменил индустриальную концепцию класса как первичного критерия социальной стратификации» [143] . Дэвид Брукс отметил серьезные последствия этого тренда для этнических, расовых и классовых различий: «Когда-то социальная структура нашего общества определялась происхождением: протестанты оказывались в одном классе, иммигранты – в другом, афро-американцы – в третьем. Теперь мы живем в обществе, стратифицированном по уровню образования» [144] . Стэнфордский социолог Шон Риардон приводит данные о «разрыве в уровне максимальных возможных доходов» для разных социальных групп: различие перспектив между детьми из 90-го и 10-го процентилей сегодня «более чем вдвое больше, нежели различие между белыми и чернокожими детьми», тогда как «полвека назад различие между принадлежностью к расе белых или чернокожих оказывалось в 1,5–2 раза более существенным в сравнении с принадлежностью к изначальной доходной группе». Кроме того, этот «разрыв в жизненных шансах между детьми из семей с высокими и низкими доходами на 30–40 % больше среди детей 2001 г. рождения, чем среди рожденных двадцатью пятью годами ранее» [145] .

Отталкиваясь от оценок Карневале и Риардона, Томас Эдсолл делает более общие выводы: «Высшее образование – больше не трамплин, способствующий социальной мобильности, как в первые десятилетия после Второй мировой войны; сегодня оно лишь закрепляет социальную стратификацию: среди американцев 25–29 лет, получивших степень бакалавра, подавляющее большинство родились в семьях с уровнем дохода выше среднего». Подтвердждая результаты исследований Боуэна и коллег, Эдсолл сообщает: «74 % студентов наиболее престижных университетов – таких, как Гарвард, Эмори, Стэнфорд и Нотр-Дам, – родились в семьях из верхнего доходного квартиля, и лишь 3 % студентов происходят из семей нижнего квартиля» [146] . Наблюдая тенденцию, характерную для ведущих государственных университетов страны, Дэвид Леонхардт сообщает, что среди первокурсников Мичиганского университета львиная доля происходит из семей с доходами свыше 200 тыс. долл, в год – эта группа более многочисленна, чем доля всех первокурсников из нижней половины доходного распределения [147] . Согласно недавней оценке, «в наиболее селективных 193 колледжах и университетах страны соотношение студентов из состоятельных семей (из наиболее обеспеченного социоэкономического квартиля) и студентов из экономически неблагополучных семей (из нижнего квартиля) составляет четырнадцать к одному» [148] .