Чтение онлайн

В 1823 году Швейцарский магазин предложил необычную услугу: некий итальянец Талмафери из Милана, «уезжая скоро из Москвы в свое отечество», брался «удовлетворить каждую из особ, которая пожелает иметь родословие свое и своих предков, также и герб своей фамилии, сделав выписку из знаменитой библиотеки, существующей для сего в одном городе Милане и известной во всей Европе своею верностию на счет существования каждой фамилии». Заинтересовавшиеся записывались в специальную книгу в магазине Монигетти, у которого могли увидеть образец герба. Услуга стоила 40 рублей ассигнациями и оплачивалась после выполнения заказа, который обещали доставить в пятимесячный срок. Иногородние граждане могли обратиться к Антону Ивановичу во время Коренной ярмарки в Курской губернии, куда он собирался выехать вместе со своим магазином541.

В конце 1830-х годов хозяева магазина ограничили свой ассортимент бельем, дамскими уборами и косметикой542. А весной 1842 года магазин перешел к новой владелице – Елизавете Вильям, о чем сообщила сама Шарлотта Осиповна в газетном объявлении, выразив признательность своим постоянным покупателям и представив новую хозяйку: «Г-жа Монигетти, имевшая после продолжительного двадцатисемилетнего времени свой магазин, состоящий в изделии всякого белья и продаже всяких модных новостей, в доме г-жи Раевской, честь имеет известить почтеннейшую публику, что, оставляя ныне торговлю, передала свой магазин госпоже Вильям, урожденной Массон, и сим пользуется изъявить свою благодарность всем почтеннейшим покупателям, которые до сих пор удостоили ее своим доверием, и просит покорнейше почтенных особ продолжать сиё доверие г-же Вильям, недавно приехавшей из Парижа, где она имеет сношение с лучшими заведениями, касающимися до нового вкуса модных изделий, и ручается вперед, что оная г-жа Вильям всевозможное старание употребит поддержать славу, приобретенную моим магазином, и усердием своим и знанием всякого изделия, касающегося до сего магазина, будет стараться удовлетворять Почтеннейшую Публику своею аккуратностию и выбором товаров новейшего вкуса»543.

В середине 1840-х годов Шарлотта Осиповна и Антон Иванович перебрались на новую квартиру – в дом генеральши Бартоломеус на Большой Дмитровке. По-видимому, они и там вели небольшую торговлю, в газетах объявлялось о распродажах косметических товаров, письменных приборов, подарочных бронзовых вещей, кашемировых платьев, французской кисеи, батистовых платков544. В городском справочнике 1852 года упомянут их магазин дамских мод и уборов в доме Глебова-Стрешнева на Большой Дмитровке545.

Шарлотта Осиповна выезжала за границу уже не по торговым делам, а к минеральным водам – в Эксля-Шапель или немецкий город Ахен546. Антона Ивановича не стало в 1857 году547. В апреле следующего года в «Ведомостях Московской городской полиции» объявлялось: «По случаю отъезда, в квартире г. Монигетти, на Большой Дмитровке в д. г. Бартоломеус, продолжают продавать с большою уступкою: шкафы для одежды, буфет, столовые часы, сервиз французский, белье, дрожки и проч., также отд[ается] внаймы дача в Петровском парке, с фруктовым садом и полисадником»548. Распродав все лишнее имущество, вдова в сопровождении сына Иосифа и лекарского помощника (коллежского регистратора) Андрея Тимофеевича Успенского отправилась в Германию и Бельгию549.

Наши герои не сторонились и общественной жизни города. Осенью 1830 года в Москве свирепствовала холера. Во всех частях Первопрестольной на частные пожертвования горожан были устроены временные больницы. В пользу Тверской лечебницы поступило 105 рублей монетой от московского купца Сихлера550. Антон Монигетти оповестил москвичей, что «продает известный уксус под названием Четырех разбойников, и долгом себе поставляет по нынешним обстоятельствам продавать его за самую умеренную цену, а именно стклянка 3-х унций 1 руб. 50 коп., которую продавал в прежнее время по 4 р.; неимущим же людям, которые жительство имеют в Тверской ч[асти], по представлении свидетельства из полиции, будет выдаваем от него безденежно»551. Уксус предназначался для очищения воздуха в помещении, для обработки одежды и втирания в руки и виски перед выходом на улицу. Кроме трех сотен бутылок, предназначенных для бедных, торговец передал еще 50 штук для Тверской больницы.

В 1839 году Антона Ивановича Монигетти избрали присяжным попечителем Московского коммерческого суда552. Кроме того, он являлся членом Швейцарского благотворительного общества, учрежденного в конце 1830-х годов553.

Шарлотта Осиповна и Антон Иванович вырастили троих сыновей: Ипполита, Федора и Осипа. Родители связывали будущее своих детей с торговой деятельностью, но вместе с тем постарались дать им разностороннее начальное образование. Мальчики Монигетти провели первые годы учения вместе с будущим писателем Дмитрием Григоровичем, мать которого определила сына «не столько в пансион, сколько в семейство порядочных, вполне надежных людей». Дмитрий Васильевич Григорович находился в пансионе у Монигетти с июня 1833 года по январь 1836-го554.

Приведем воспоминания писателя об этом времени с минимальными сокращениями. «В Москве… существовал на Петровке известный французский модный магазин г-жи Монигетти; у содержательницы магазина было три сына; желая дать им образование, но вместе с тем желая, чтоб оно обошлось дешевле, она придумала брать к себе на дом воспитанников; за известную годовую плату они пользовались помещением, столом и уроком. <…>

Г-жа Монигетти была женщина умная, бойкая, привыкшая командовать, особенно над мужем, но, в сущности, имела доброе сердце и обращалась с нами по-родительски. Не следовало ей только противоречить; она сама говорила, что тогда горчица подступает ей к носу; голос ее в таких случаях раздавался по всему дому, и все мгновенно затихало как перед бурей; но «горчица отходила от носа» – и снова все шло обычным порядком.

Муж ее, родом итальянец, содержал в том же доме погреб иностранных вин и отличался голубиною кротостью нрава; он занимал в квартире жены крошечную комнату и редко показывался, проводя свободное время в обществе соотечественников – певцов, музыкантов, артистов всякого рода, приезжавших в Москву.

К уходу за нами приставлена была пожилая женщина, Катерина, образец доброты, тип слуг старого времени. Она вынимала нас из ванны, кутая в теплую простыню, уносила на руках и укладывала в постель, заботливо прикрывая одеялом.

<…> Кроме трех сыновей Монигетти, посторонних воспитанников было шестеро. Четверо из них принадлежали семействам французских коммерсантов, основавшихся в Москве с двенадцатого года; русских было только двое: я и Попов, поступивший потом в отделение восточного факультета при Министерстве иностранных дел, назначенный после окончания курса консулом в Яссы, потом генеральным консулом в Марсель и окончивший дипломатическую карьеру послом в Пекине. Все мы были почти одного возраста, кроме старшего сына Монигетти, которому было уже пятнадцать лет; он готовился для поступления в Академию художеств и впоследствии сделался известным рисовальщиком и архитектором.

Несмотря на разность наших специальностей и состояний, мы жили весьма дружно; говорю «состояний» потому, что даже в нашем детском кругу исключительно, кроме меня и Попова, оно имело большое значение; всем давали деньги на театр, удовольствия, покупку сластей во время прогулок; у детей Монигетти, которым родные и знакомые имели обыкновение дарить деньги в дни именин и рождения, были накоплены маленькие капиталы. <…>

Г-н де Метраль, главный руководитель в нашем образовании и живший в том же доме, родом из французской Швейцарии, был видный, рослый, белокурый красавец лет тридцати пяти; румянец во всю щеку на открытом веселом лице, живая походка, звонкий голос; такая наружность не могла, конечно, принадлежать строгому, сухому педанту; он им и не был, но прежде всего был бонвиван, жуир, весельчак, тщательно скрывавший свои похождения от г-жи Монигетти. Мы все очень его любили, несмотря на привычку прогуливать линейку по нашим плечам. Он преподавал едва ли не все предметы, в числе которых главным была мифология. Преподавание происходило, конечно, на французском языке. Раз в неделю являлся учитель немецкого языка, но больше для виду, для счета. Раз также, на один час, приходил русский учитель, чахлый старенький чиновник; только мне и Попову вменялось в обязанность присутствовать на уроке, состоявшем в диктовке, которую к следующему уроку следовало переписать набело.

Графиня Марина Дмитриевна Гурьева, урожд. Нарышкина

Два раза в неделю нас всех гурьбою водили в Строгановское училище рисования. <…>

Артистическое наше образование дополнялось уроком танцев, сопровождавшимся всегда некоторою торжественностью: приглашались знакомые, зажигались жирандоли с восковыми свечами, нам надевали новые курточки, башмаки, и мы выводились в залу. К семи часам являлся старый, лысый скрипач, и вскоре входил танцмейстер г. Бодри555, во фраке с необыкновенно высокими буфами на плечах, завитый хохлом и вывороченными, как у гуся, ногами. Раскланявшись с изысканною грацией на все стороны, он устанавливал нас в ряд: сначала учили нас, как входить в комнату, как шаркать ногой, соблюдая при этом, чтобы голова оставалась неподвижной, как подходить к дамской ручке и отходить, не поворачиваясь правым, но непременно левым плечом; затем начинались танцы; французская кадриль едва входила в моду; танцевали больше экосез, гросфатер и обращали внимание на характерные танцы: гавот, матлот и еще какой-то особенно сложный, называвшийся «Швейцарка на берегу озера». Характерным танцам учили, впрочем, только детей хозяев дома и приготовляли их в виде сюрпризов в дни именин отца и матери.