Чтение онлайн

Летом нас переселяли в Петровский парк; там у Монигетти была собственная дача. Здесь нам положительно давалась полная свобода бить баклуши, – разве когда г. де Метраль, нагулявшись досыта в Москве, неожиданно приезжал на дачу и сажал нас за диктовку. Но г. де Метралю это скоро надоедало, и он уезжал, передавая нас на руки дядьке. Мы отправлялись в Петровское-Разумовское, ходили купаться во Всесвятском пруду, наполненном наполовину водой, наполовину разными водорослями, лягушками и пиявками. <…>

К концу моего пребывания у г-жи Монигетти пансион ее стал сам собою распадаться. Старший ее сын был отправлен в Петербург, в Академию художеств, второй поступил в иностранную книжную лавку для изучения этой отрасли торговли; двое иностранных воспитанников уехали за границу для окончания образования. Попов также отправлен был в Петербург для определения в Институт восточных языков»556.

Старший сын Ипполит родился 2 февраля 1819 года. Он свободно изъяснялся на русском, французском и итальянском языках. «Воспитанием и первыми познаниями Монигетти обязан матери. Она недурно владела акварелью, хорошо исполняла вышивки по собственным рисункам и старалась привить свое уменье… сыну. Занятия с матерью были Ипполиту по душе и проходили успешно, поэтому, когда мальчику исполнилось десять лет, мать решила предоставить ему возможность серьезно заняться искусством»557. Юноша окончил московское Строгановское училище «первым учеником с похвалой», а затем петербургскую Академию художеств, где занимался в архитектурном классе Александра Павловича Брюллова. Ипполит Антонович стал известнейшим архитектором, его постройки украшают Петербург и окрестности, а в 1873 году по его проекту возводился павильон «Русская изба» на Всемирной выставке в Вене558. Москва обязана архитектору зданием Политехнического музея. Современники отмечали необыкновенную скромность Ипполита Антоновича, высокие нравственные качества, сердечную верность друзьям и близким, которые уважали и горячо любили его. Будучи архитектором высочайшего двора, Ипполит Антонович близко знал царских особ, членов императорской семьи, многих сановников, однако он никогда не выставлял себя напоказ, а «жил в тесной семейной среде и весь с утра до вечера в продолжении всей своей жизни отдавался исключительно искусству»559.

Федор Антонович пошел по стопам родителей, занимаясь торговлей. В 1838 году Антон Монигетти открыл для сына в Москве на Петровке, напротив Кузнецкого Моста, в доме Михалкова (прежде Анненкова), французский книжный магазин, в котором было представлено большое количество французских изданий по литературе, истории, медицине, физике, химии, богословию, мемуарная литература, труды по искусству, большой ассортимент книг для образования и для развлечения юношества, детская литература, атласы и географические карты, журналы для детей и, конечно, модные журналы того времени. Тут же существовал читальный зал для посетителей, принималась подписка на французские газеты и журналы, например, имелась возможность выписать журнал La Brodeuse [20] 560. Поскольку библиотека для чтения принадлежала частному лицу, за пользование книгами платили, для постоянных читателей существовал полугодовой или годовой абонемент. В 1843 году Федор Антонович и книгопродавцы Готье объединили торговлю, одновременно купив богатую книжную лавку и библиотеку для чтения у А. Семена. Фирма Готье и Монигетти обосновалась в доме Суровщикова на Кузнецком Мосту. «Таким образом из трех книжных лавок составилась одна огромная библиотека, где в десяти залах расположены все произведения прошедшей и современной литературной деятельности Франции, разумеется те, которыя дозволены нашей цензурой. Подписавшимся на получение книг на дом предстоит неисчерпаемый источник чтения; к тому же теперь пренумеранты избегнут продолжительного и неприятного ожидания парижских новостей… потому что каждой новой книги поступает в кабинет чтения столько экземпляров, что читатели могут быть удовлетворены в самое короткое время. Цены книгам очень умеренныя, и нет сомнения, что поручения иногородных и выписка книг из-за границы будут исполняемы скоро и добросовестно»561. Спустя несколько лет Федор Антонович и Владимир Готье приобрели и типографию Августа Семена, получив в 1847 году разрешение от московского военного генерал-губернатора на ее функционирование, но уже в следующем году Федор Антонович вышел из дела – и типография полностью отошла Готье562. В типографии работало 80 человек, которые обслуживали 10 станов, на содержание типографии тратили 30 000 рублей серебром, а годовая выручка составила 37 000 рублей серебром563. В 1853 году Федор Антонович перешел в санкт-петербургское купечество, но каких-либо упоминаний о его деятельности в столице выявить не удалось. Согласно «Адрес-календарю Москвы» на 1873 год, купец 2-й гильдии Федор Антонович Монигетти имел меблированные комнаты в Тверской части – в Кузнецком переулке, дом Шориной564.

Книжная лавка Монигетти являлась своеобразным культурным центром. Здесь, например, в сентябре 1846 года выставлялась «Панорама столичного города Москвы и ея окрестностей» французского художника Акария Барона, снятая им с колокольни Ивана Великого. Художник планировал литографировать свое полотно в Париже на шести больших листах, и в лавке принимали подписку на эти литографии565. Кроме того, книготорговцы распространяли билеты на различные музыкальные вечера, в 1843 году они продавали билеты на концерты Рубини, гастролировавшего в Москве. В «Записках» А.Я. Булгакова находим «анекдот, довольно смешной, рассказанный… Монигетти», рисующий и нравы эпохи, и характеры наших героев: «Дверь книгопродавца беспрестанно отворялась и затворялась; приходит русский купец, с бородою, в большой шубе, спрашивает:

– Здесь ли билеты продают?

– Здесь!

– А што стоит билетец?

– 15 рублей!

– 15 рублей? Дорогонько-с! Нельзя ли, батюшка, уступочку сделать?

– Да вить не от меня это зависит: не я буду петь, а Рубини, он эту цену назначил.

– Оно так-с, да, право, дорогонько. Послушать-то и хотелось бы, да дорогонько!

Монигетти забавляло простодушие купца, и он, продолжая разговор, сказал:

– Да возьмите билет на хоры, ежели вам дорого кажется.

– Ну! А там какая цена?

– Десять рублей.

– Десять? И на хоры-то десять руб.? Да вить оттуда ничего не услышишь и ничего не увидишь, я чаю?

– Почему же? И видно, и слышно, только жалуются, что на хорах жара ужасная!

– И! Батюшка, это бы ничего. Пар костей не ломит, да 10 рублей, право, дорогонько. Как же! Не уступите ничего? Уж я взял бы билетцы… на 3[-их].

– Да вить я вам уже сказал, что цена 15 руб. и я переменить ее не могу.

– Я понимаю вас. Да вить мы за креслы в театре платим меньше 5 руб., да уж тут я сижу покойно; я место не ищу, а место меня ждет. В Собранье-то ехать надобно, и приодеться, скинуть с себя шубу или шинель, да ежели не рано туда забраться, так и места еще не найдешь. Надобно заплатить 15 руб., а хлопот-то много. <…>

– Вы говорите дельно, но такие певцы, как Рубини, веками родятся!

– Да разве Рубинин-то подлинно так дивно поет?

– Да вы, я чаю, читали про него довольно в статьях из Парижа и Лондона?

– Нет, батюшка, не трафилось никогда. Он, стало быть, француз или англичанин?

– Нет, он италиянец!

– Италиянец! Так-с… Да што он, у вас живет?.. Нельзя ли на него посмотреть? Не поскучайте моими вопросами.

У Монигетти сын – большой остряк, заведывающий книжною продажею, мальчик лет двадцати. Монигетти, чтобы подшутить над купцом, увидя идущего к ним сына своего, который весь разговор подслушал, сказал купцу, указывая на сына своего:

– Да вот и сам Рубини!

– Так это Рубинин-то? – воскликнул купец, потупя на молодого Монигетти глаза, преисполненные любопытства. – Поди-тка, кто бы подумал, что у такова молокососа такой голос! Когда он это успел выучится? Доложите его милости, что у меня жена да дочь, так за трех-то придется вить заплатить 45 руб. Большие деньги! а уж меньших дочек своих да племянника я не возьму, а вить все они у меня страстные охотники до музыки…

– Мусье Рубини говорит, что нельзя, что скорее даром бы вас пустил, ежели бы вы были человек бедный и страстный к музыке.

– Очень его милости благодарен! Ежели в лавку придет ко мне покупать, что нужно, и я даром не отпущу ничего. Всякий живет своим ремеслом, тем, что Бог ему послал. а вы ему только доложите, не отпустит ли он три билета хоть за сорок рублей?

– Мусье Рубини говорит, что нельзя никак.

– Ну! Нечего делать, пожалуйте три билета, да 5 руб. сдачи. Вот вам пятидесятная бумажка.

Монигетти дал купцу три билета и синенькую бумажку. Купец раскланивается, не спуская глаз с мнимого Рубини, и идет к дверям. У молодого Монигетти привычка всё напевать француз[ские] романсы, он вдруг запел: «Oubilons nous!..» Купец хватался уже за ручку, чтобы отворить двери, вдруг остановился, начал слушать, ахнул и, подбежав к Монигетти, сказал с жаром:

– Батюшка! Еще три билета! Вот вам государь мой, еще пятидесятная… Ай да Рубинин! Екой голос! Да еще сквозь зубов пел. Поди-тка, што там будет! Как развернется, да даст волюшку голосочку! Доложите его милости, что уже ладош жалеть не буду. Мое почтение!»566

Как следует из воспоминаний Д.В. Григоровича, у семейства имелись родственники. Нам не удалось выявить прямых указаний на какие-либо имена, поэтому упомянем еще двоих носителей этой фамилии, проживавших в Москве. В городских справочниках и газетах упоминался Флориан Антонов Монигетти. Он состоял русским подданным с 1846 по 1866 год, имел жену Франциску Карловну, сына Карла и дочерей Марью и Матильду567. Купчиха 3-й гильдии Франциска Карловна в середине 1850-х годов занималась производством шелковой материи на небольшой собственной фабрике в Мясницкой части, у нее служил всего один работник, а годовой доход фабрики составлял 1600 рублей серебром568. В газете «Московские ведомости» Флориан Антонович рекламировал свою красильную мастерскую569.

Швейцарский уроженец Карл Иванович Монигетти [21] содержал в Москве колбасную лавку. У него продавались различные сорта сыра, французские паштеты, французский же чернослив, итальянские колбасы, голландская сельдь, прованское масло, копченые оленьи языки, крепкий бульон из дичи, вино и прочая снедь570. В 1825 году Карл Иванович приведен к присяге на вечное России подданство571, до 1834 и с 1856 года – мещанин, в 1834–1856 годах – купец 3-й гильдии. Согласно переписи 1834 года, Карлу Ивановичу было 38 лет, он имел сыновей Петра 4 лет и Ивана 6 лет, жену Марью Антонову572. К 1850 году семья пополнилась дочерьми Каролиной, Жозефиной и Эльмирой573. Карл Иванович участвовал в городской жизни – в 1840 году служил словесным судьей в Тверской части, за что был отмечен похвальным листом за «прилежное отправление должности и хорошее поведение». В грамоте отмечено, что «он… исправлял означенную должность со всяким рачением, не доводя до. департамента никаких от просителей жалоб и негодования»574.