Как удалой варяжский князьВрагов о битве предваряетИ те, лукаво сторонясь,Ему дорогу затворяют,Как череп рушит булаваИ точат кубок печенеги,И княжеская голова —Источник пиршественной неги…Подобно юному варягу,Я тоже пал, идя «на вы»,И пьет лирическую брагуМой враг из гордой головы.Но сыт ли он, иль горек кубокИль беден пуншевым огнем,Что только край капризных губокСудьба обмакивает в нем?
У битюга весь день болит крестец— Он, кажется, умрет с надрыву, —Какой был груз и как хлестал подлец,Подлец извозчик — в хвост и в гриву!А рядом, угрожая и ярясь,Бензином фыркая в разгоне,Ногами круглыми кропили грязьВраждебные стальные кони…Их не ругали, не секли бичом,Дорогу они знали сами,Подъем и мрак им были нипочемС бесчувственными их глазами!И каждый раз, когда нахально ржалСтальной чужак в пустом усердьи,Старик-битюг болезненно дрожалИ думал о зеленой смерти.— О металлические жеребцы!У вас в телах ни капли ласки —Ведь это вам, несчастные скопцы,Мотоциклетка строит глазки! —И дряхлый конь, уже готовый пасть,Уже скользя двумя ногами,Припоминает жизнь, и кровь, и страсть —И торжествует над врагами.
170
Лошадь и автомобили. Машинопись с правкой — ИМЛИ. 1.11.
«Сограждане! Вы можете судитьДерзнувшего на небывалый подвигИ оскорбившего своей рукойБогиню, благосклонную к Ефесу.Вы можете неистово пытатьИ, осудив, предать позорной казниЗанесшего над храмом АртемидыКощунственные факелы поджогаИ от стрелы карающих небесНе павшего в минуту святотатства.Но можете ли вы предупредитьСтоустую молву о честолюбце,Разрушившем создание искусстваИ вышней покровительницы нашейХранимую и чтимую обитель?Сумеете ли вы перехватитьСмущенный и подобострастный ропотО муже, сочетавшемся с мечтойПрославиться на долгие столетья,Создать неистощимое бессмертьеИз мимолетного существованьяИ нищенское имя ГеростратаОбогатить проклятием потомства?Не сможете. — Отныне навсегдаПрощай, мое возлюбленное имя,Которое я слышал в сладком детствеИз трогательных матерински устС улыбкою, а в юности певучей —Со стоном страсти от моих подруг.Теки, мое возлюбленное имя! —На крыльях славы о моем безумствеТы разольешься, преодолеваяМоря, и страны, и стремнины рек.И, разлученный навсегда с тобою,Я буду брошен, как степная падаль,На пиршество сочувственным шакаламИстерзанным и безымянным трупом.Так от сосуда с дорогим вином,Разбитого неопытной рукою,Забытые белеют черепки,А между тем, волной неудержимойОсвобожденная из темной глины,Распространяется живая влагаИ жадную пропитывает землю…Попробуйте ее остановить!Мне думается, собственное имяНи от кого я больше не услышу,Чтоб звуки славы не ласкали ухо,Чтоб в смертный час не облегчали душуСчастливого носителя его.Но я предвижу, сколько тысяч устНа все лады — с восторгом, и со страхом,И с ненавистью — будут славить имя,Которое я слышал в сладко детствеОт трогательной матери моей,Которое мне в юности звучалоСо стоном страсти от моих подругИ, может быть, которое отнынеНи от кого я больше не услышу…Свершилась бескорыстная растрата,Но страшно расточительной ценой —Судите же прославленного брата,Судите же во славу Герострата,Сограждане, ославленные мной!»
171
Последнее слово Герострата. Машинопись с правкой — 39.48–49. Герострат — житель Эфеса, 21 июля 356 до н. э. сжегший храм Артемиды в своем родном городе, чтобы, как он сознался во время пытки, его помнили потомки. Наказанием стала казнь (по другим данным, изгнание из города) и — как высшая мера — приказ о его полном забвении. На самом деле Герострат разрушил старое святилище, на месте которого позже был возведен известный храм, многократно превосходящий своего предшественника масштабами и богатством. Своей цели прославиться Герострат достиг: истории Феопомп, нарушив запрет, упомянул его в своем сочинении.
Хлопочет море у зеленых скал,Теснит, как грудь, упругую плотину,Как прядь волос, расчесывает тинуИ бьет слюной в береговой оскал.Как ни один мужчина не ласкал,Ласкает сушу — томную ундину, —Крутясь, откидывается на спинуИ пенит валом свадебный бокал.За то, что рушит алчущую тушуНа мокрую от поцелуев сушу —В нем ищут девки из рыбачьих сёл,Покуда бьет по гравию копытомИ ждет их недогадливый осел,Последних ласк своим сердцам разбитым.
По Арбату и по ОстоженкеВсе мои знакомые жили.Были среди них хорошенькиеИ просто милые были.Гостеприимно распахнутые,Двери дышали приветом,Мы сходились, играли в шахматыИ стихи читали при этом.Мы обхаживали и обманывалиИ за счастьем следили в оба…Разве жалуюсь я? — не рано ли.Разве сетую? — для чего бы.Юность наша, пенная, вспученная,Как река, затертая лесом,Ты текла, минуя излучиныИ мосты, что пели железом.Через мели лет перетаскиваяМилых дней крылатые судна,Ты текла то бурно, то ласково,То, как вешний яр, безрассудно.Мы обхаживали и обманывалиИ за счастьем следили в оба…Если жалуюсь я? — не рано ли.Если сетую? — для чего бы.
174
Через плечо. Недра. 1928. № 14. Машинопись — 39.56.
Сначала обида и гневный зыкИ боль — бесконечно много, —Но рифма одна — «язык», «язык»!Спеши, язык, на подмогу!Но как же мне выразить языкомОбиду, боль и надрыв мой? —— В шеренгу, слова — рядком, рядком —По правому флангу рифмой! —И строфы идут — звено к звену —Со звоном и трубным воем,Дрожите, враги, за свою вину,Дрожите, как перед боем!Тут каждое слово — что богатырь,А ритмы — что звон кольчуги,И движется рать — и я поводырьПоэт из дымной лачуги.И мчусь я на преданном скакуне,Прекрасный и гневный витязь,Покуда не крикну — сердце в огне!Солдаты, остановитесь!Победа за нами, и враг побит,И просит пощады критик —Он видел огонь от наших копытИ гнев, что из горла вытек.Довольно стихов — пока не охрип,Держите меня, держите —Слова мои музыка, а не скрипОбоза, что вязнет в жите!.. —Скрипуче-обозный, пусть ворог лих,Но пальцем его не трону:Язык оседлаю — и двину стихНа подвиг и оборону!
«В СССР около 300 трестов. Среди них далеко не все отвечают своему назначению». «Укрупнение трестов — очередная задача промышленности РСФСР».
Из газет
От Невы до Красной ПресниОтрестирована «Русь».Триста трестов — хоть ты тресни,А «затрестчины» не трусь!К бестоварью шлют из трестаНизкопробные сорта:В ССР они ни с места,Дверь на Запад заперта.Израсходованы средства,Касса настежь отперта,Ждем наследства — а торгпредстваРвут товары изо рта.От растрат и до арестовНаша красная черта —Триста трестов, триста трестов,А в кармане ни черта…Сэкономься ж, брат мой трестный,И мошною не тряси,Чтоб не стали ношей крестнойНаши тресты на «Руси».
Веет с моря запах йодистый,Круча парка высока,Мчусь я шибко, конь породистый,В орлей роли рысака…Из весеннего ли снега ктоСделал юношу конем? —Надо мчаться, думать некогда,Думать вечером начнем.По дороге, где тоску вчераЯ с прохожими гасил,Мчусь я, ненавидя кучера,Мчусь я, не имея сил.Для чего я в парке лязгаюСиним счастием подков,Что я делаю с коляскоюМне враждебных седоков?Знаю — проклят, нет мне выбора,Ну так противу людей» —Слушай жадное гип-гип-ураВ дружном ржаньи лошадей!Кучер, бей меня оглоблями,Душу дышлом разрази —Я упьюсь твоими воплями,Я сомну тебя в грязи!Бей, лягай его, мой круп лихой!Понесла-а, распрягла…Чалый бунт, ликуй над публикойУлюлюканьем с угла.
Сразу вспыхивая, гаснет сразуВ темноте огонь изподкопытный —Пушкин бросил громовую фразу:«Мы ленивы и нелюбопытны…»Искры звякнули, одна-другая,И истаяли в подземной тяге,А во тьму уставилась, мигая,Голова вскочившего бродяги.Звон копыт пройдет и перестанет,Путник ляжет и тоску отгонит,Померещилось, а ни черта нет,В чистом вольном поле никого нет.Спи, ленивый, спи, нелюбопытныйСоотечественник и приятель, —Пусть выносит приговор обидныйТрижды обожаемый писатель. —Ведь бывает: люди, как тюлени,Тяжелеют летними ночами,Пребывают вечером в томленьи,Днем изнемогают под лучами…Минул полдень, поспевает жатва,Ни над чем не хочется трудиться,Время переваливает за два,Солнце парит и парит, как птица,Пилочками трудятся цикады,Дремлют лесопилы-лежебоки,И лежат собаки аки гады,Распростертые на солнцепеке.
178
Лето. Машинопись — 39.63. «Мы ленивы и нелюбопытны…» — из «Путешествия в Арзрум» А.С. Пушкина (гл.2).
Путь и путь и путьбез конца…О ночная жутьбубенца,Топот по путямот копыт,Волк-от по пятам,следопыт!Полевая пыльулеглась —Ямщикова быль,с козел слазь!Русь уже не та —поезда!Ни тебе кнута,ни хвоста.Поезда в путина мази,Только знай гуди —тормози!Я на койке спал —не слыхал —Много тысяч шпалотмахал.Ночью за окномголоса —Путь охвачен сномполчаса,Где-то крик — «беги,с кипятком!»,Да внизу шаги,с молотком…А потом опять —толкотня,— Можно снова спатьдо полдня. —Буфера впереди назад,И в окно плыветпалисад, —Водокачка, дом,огородСонным чередом —и вперед!От версты наш путьдо версты,Тошнота и мутьот езды.Если волки насне страшат,Злые сны сейчассторожат:Может быть, за тьмойуж давноБедный поезд мойждет бревно,Или гладкий стыкпилит вор,Или мрак настигсемафор…Мутный сон и дрожьи гудок —И стремится рожьна восток,И томится путьбез концаЗа ночную жутьбубенца…
179
Путь. Новый мир. 1927. № 8. Машинопись — 39.66–67.