Молот Пограничья. Гексалогия
Шрифт:
Но этой боли я уже не почувствовал. Видимо, заклинание каким-то образом зацепило и внутренние модули, и на снег я рухнул уже в собственном, человеческом теле – хоть и заключенном в стальное нутро Святогора. Шумный и звонкий мир вокруг исчез, сменившись душной темнотой, и я лежал в ней – неподвижный, скованный по рукам и ногам ремнями, оглушенный, но целый и невредимый.
Впрочем, вряд ли надолго: вторым ударом Зубов снес шлем.
– Вот и все, – усмехнулся он, приближаясь. – Глупый маленький бастард отправится туда же, куда и его брат с папашей.
Будь у меня время на такие глупости, я бы, пожалуй, испугался: выглядел старик и правда жутко: всклокоченный, с кровавыми ссадинами на лбу и щеках и обезумевшим от ненависти взглядом – от прежней благообразной стати не осталось и следа. Даже для Одаренного его ранга схватка оказалась не из легких. Похоже, Зубов вложил в заклинания весь резерв, и теперь ковылял по снегу с тростью в руках вовсе не потому, что непременно хотел проломить мне череп собственноручно.
А я мог только бестолково трясти головой и дергать плечами, тщетно пытаясь освободиться. Ремни под броней лопнули один за одним, но сталь держала крепко. Лишившись силы, доспехи Святогора из надежной защиты превратились в оковы.
В роскошный металлический гроб, слишком прочный и тяжелый даже для Стража.
– Покончу с тобой, – произнес Зубов, без спешки занося трость, – и потом займусь твоей проклятой семейкой.
– Ну же, давай, – прошептал я пересохшими губами. – Давай, чертова железка, работай! Если в тебе осталось хоть чуточку магии, хоть самая капелька…
И чары отозвались. Не так, как прежде, а робко и нерешительно. Я не слышал ничего, кроме шумного дыхания Зубова и трескотни штуцеров, и все же откуда-то знал, что Святогор стыдится собственной беспомощности. Но даже сейчас он пытался меня защитить – как мог. Напрочь отключая от прожорливого энергетического контура, сенсоров и систем управления, чтобы страдало только его металлическое тело. А мое – хрупкое и беззащитное – осталось невредимым. Магия волота погасла, сохраняя жизнь хозяина.
Ведь откуда ему, дураку кресбулатовому, было знать, что этой самой жизни нам обоим осталось всего ничего?
– Слушай сюда, железяка древняя, – прорычал я. – Работай! Я тут главный, понял? Это приказ. Командирский доступ! Запуск от имени… да черт бы тебя побрал!
В груди тихо щелкнуло, и движитель взвыл, оживая.
– Что?.. – пробормотал Зубов.
Но договорить не успел. Энергия вновь хлынула в искалеченное тело Святогора, принося с собой то, от чего он до последнего пытался меня уберечь. Я почувствовал боль в оторванной чуть ли не по локоть руке. Грудь вспыхнула огнем, будто это мои ребра только что вывернули наружу, отрывая от плоти вместе с ключицей и плечевым суставом. Любой другой на моем месте, пожалуй, тут же отправился бы прямиком к Праматери – пережить такое и для человека было невозможно.
Просто у меня нашлась причина задержаться.
Ведь вместе с болью пришла и сила. Сигнал мчался по электронным синапсам, снося все блокировки и запреты и повторяя одну-единственную команду. Магия ломилась из резерва напрямую, всей мощью первородного пламени – и давала схеме такую нагрузку, которую не смогло выдержать даже творение древних колдунов и инженеров.
И первым, как всегда, перегорело и сломалось самое хрупкое – сердце машины. В груди жалобно хрустнуло, и мне между ребер будто вонзили раскаленный прут. Боль навалилась с такой силой, что на этот раз сознание окончательно утонуло в горячей и черной пустоте.
Но перед тем, как отключиться, я все же успел почувствовать, как под броней грозно взвыли движители. Уцелевшая рука Святогора поднялась из снега, взметнулась, нащупывая податливую плоть гигантскими стальными пальцами.
И изо всех сил сдавила.
Эпилог
Гусь пришел в себя, и тут же чуть не отключился снова. На этот раз от страха – уж больно жуткой оказалась рожа, лежавшая щекой в снегу прямо перед лицом. Чуть смуглая, бородатая, перекошенная от злобы, с остекленевшими глазами.
Последнее, что Гусь помнил – как здоровяк в черном камуфляже налетел откуда-то слева, размахивая то ли ружьем, то ли штуцером, как дубиной. Стрельбу со всех сторон, крики, лязг металла, удар по голове, а потом…
Потом все закончилось. Для бородатого, похоже, уже насовсем: сколько Гусь ни вглядывался, побелевшие губы напротив не шевелились. Изо рта не выходил пар, а глаза все так же смотрели в никуда, застыв темными льдинками.
Помер все-таки, скотина. Ну и отлично – туда им всем и дорога.
Гусь кое-как освободил руку и спихнул с себя холодное и тяжелое тело. Оно перекатилось на спину, лязгнув броней, и снова замерло – теперь уже уставившись в небо. Мертвые пальцы до сих пор сжимали штуцер, будто бородатый до сих пор никак не поверить, что его, такого большого и могучего, одолел паренек весом в неполные четыре пуда.
Гусь только сейчас заметил знакомую рукоять. Лезвие подаренного когда-то отцом ножа вошло в бок почти целиком, аккуратно протиснувшись в узкую щель между кресбулатовыми пластинами. И, похоже, все-таки нащупало под толстым слои брони и мышц что-то важное.
Здоровый, зараза… Зато добычи-то сколько! Куртка вся в крови, ее теперь только на выброс, штаны и ботинки не подойдут – больно велики. А вот броня хороша, такую разве что в Новгороде купишь. И штуцер новый, немецкий – рублей на сто пятьдесят потянет, если не на все двести. И револьвер на боку, и ремень…
И себе, все себе. Что с бою взято – то свято.
Конечно, если этот самый бой выиграть.
Когда где-то хлопнул выстрел, все мысли о новообретенном богатстве вылетели из головы сами собой. Гусь дернулся и принялся озираться по сторонам, пытаясь сообразить, за кем же нынче осталось поле боя. Точнее, лес, до которого страшная княжеская машина гнала зубовских. Вышагивала, гремела на всю Тайгу, поливая из картечницы – только ветки с деревьев сыпались!
Голова еще кружилась и звенела, как колокол, но Гусь заставил себя подняться. Подобрал трофейный штуцер и, опираясь на приклад, пошел. Куда глаза глядят – все лучше, чем валяться на снегу в обнимку с покойником. Выстрелы еще гремели, но уже далеко – видимо, люди князя все-таки отбили крепость и погнали зубовских дальше в Тайгу. Но здесь бой закончился давно. И Гусь просто брел, раздвигая плечами ветви молодых сосен, пока не увидел впереди огромное металлическое тело, распростертое на снегу.
И рядом – еще два. Одно изломанное и смятое так, будто его привязали к машине веревкой и на полном ходу тащили по Тайге от самого Великанова моста. И второе – невредимое, но такое же неподвижное. Оно стояло на коленях у поверженного гиганта, опустив могучие плечи, безжизненное и холодное. Даже рубаха на мокрой от пота спине понемногу подмерзала – плоть под серой тканью уже не могла ее согреть.
Казалось, князь тоже мертв. Но стоило подойти ближе, как тот встрепенулся. И даже повернул голову – медленно, словно через силу.